X

Мраморный Кролик

  • 7.04.11
  • Редакция
  • 72 просмотров

Маленькая повесть

Моей чудесной сестре Миле

О ПЕЩЕРАХ

Это Миля

Кролика зовут Кролик. Другого имени у него не было за всю жизнь. А жизнь у Кролика длинная, такая же, как у меня. Он появился у нас дома в прошлом веке, осенью тридцать восьмого года, через месяц после моего рожденья.

В те дни моя сестра Людмила — Миля — отправилась из города Тюмени в город Киров (его по привычке тогда еще именовали Вяткой). Надо было обладать немалой отвагой, чтобы в тринадцать лет одной пуститься в такой дальний вояж. В тесном (отнюдь не купейном) вагоне тихоходного пассажирского поезда, набитого «всякими» пассажирами. Зачем ее понесло в такую даль? Официальная причина была — купить валенки. Себе, маме, брату. Почему-то считалось, что в далекой Вятке валенки дешевле, чем в сибирской Тюмени, где эту обувь изготавливали в немалом количестве. Ну, тут прибавлялся еще повод: мол, следует навестить двоюродную бабушку — мамину тетю Анну Александровну. Странно это. Тетушка-бабушка ласковостью не отличалась, особых родственных чувств к ней никто не испытывал. И тем не менее… Сейчас я подозреваю, что была еще одна причина: авантюрный зуд, который толкал сестрицу на приключения. Такой у нее был характер. Но, в общем-то, речь не об этом. Речь о Кролике…

Поезд шел через Кунгур.

Мне нравится Кунгур, хотя я в нем никогда не был. Можно сказать: он нравится мне из окна вагона. Много раз приходилось проезжать его по дороге в столицу.

Поезд немало времени идет по берегу Сылвы, за которой громоздятся высоченные скальные обрывы. Местами они поросли темным уральским лесом. В скалах темнеют щели и норы. Всякий раз пассажиры заговаривают о том, что это входы в знаменитую и не исследованную до конца пещеру. Не уверен, что это так, но все равно возникает ощущение некоторой таинственности… Потом открывается город. Старинные дома и церкви над откосами. И нижняя, заречная часть города, где над одноэтажными кварталами тоже белеют колокольни.

Если едешь весной, в апреле-мае, часто видишь, как в нижней части Кунгура хозяйничает наводнение. Словно кто-то раскидал по заречной слободе гигантские стеклянные пласты. В них отражаются старинные домишки, заборы и тополя. Горят солнечные блики. Все это напоминает мне Тюмень моего детства. Впрочем, сейчас, возможно, вид уже другой, давно я не ездил через Кунгур. Поезда на запад теперь обычно ходят через Красноуфимск и Казань. Ну, а в прежние времена.

Хорошо было выскочить на перрон, размять ноги, добежать до ближнего киоска, купить пару пирожков или бутылку газировки, поглазеть на безделушки, которыми торгуют на платформе здешние тетушки.

Бывает, что какое-нибудь место западает в память не знаменитыми достопримечательностями, а случайным, но ярким эпизодом. Так и у меня. При слове «Кунгур» мне сразу вспоминается десятилетний Максимка Языков.

Он был командиром барабанщиков отряда «Каравелла», которым я руководил в ту давнюю пору. Это — семьдесят шестой год прошлого, то есть двадцатого, века. Тем летом группа ребят из «Каравеллы» отправилась в далекий Калининград, чтобы познакомиться с Балтийским морем, кораблями, маяками и флотской жизнью. А Максимка в ту пору гостил в Кунгуре у родственников. Почему не поехал с нами? Да потому, что раньше уже не раз бывал во всяких поездках и справедливо понимал: нельзя, чтобы «кому-то куча радостей, а кому-то другому — шиш». Но по отряду Максимка, конечно, скучал. И, когда поезд встал у кунгурского вокзала, наш юный барабанщик примчался на перрон. Правда, без барабана, зато с большущей эмалированной кружкой — она была доверху наполнена лесной земляникой.

Максимка

Вот, больше трех десятков лет прошло, а помнится он так, будто было это вчера. Выскочил из вокзала на солнце, размашисто оглядел поезд, увидел друзей, заулыбался своей — Максимкиной — улыбкой. Щуплый, с острыми локтями, с растрепанной челкой, в которой дрожат искорки от полуденных лучей. Серо-зеленая клетчатая рубашонка выбилась из полинялых пионерских шортиков, ноги — словно стволики годовалых сосенок, того же цвета и с золотистой шелухой загара. В глазах радость: хорошо, что успел, что встретил.

Земляника аккуратными щепотками разошлась по ребятам — чтобы хватило каждому (в том числе и Максимке). Его хлопали по плечам, ерошили челку и предлагали прихватить с собой: мол, засунем тебя под лавку, и никто не заметит. В шутках была капелька виноватости: мы едем дальше, а ты остаешься. Не обижайся. Максимка и не думал обижаться. Десятилетний ветеран «Каравеллы», давно впитавший в себя отрядные понятия справедливости, он радовался за друзей, вот и все.

Потом он долго махал вслед вагону.

А синюю с белыми горошинами кружку мы забрали с собой, на память о встрече, потом привезли обратно в Свердловск, и она долгое время служила «чайной посудиной» для вахтенных нашей флотилии.

Ну, а причем здесь Кролик?

Да так уж все связывается в памяти — одно к одному. Потому что именно в Кунгуре, во время короткой стоянки, сестра купила этого малыша, выточенного из кусочка белого мрамора. Стоил он гроши, и можно было побаловать себя уральским сувениром.

Максимка

Размером Кролик с мелкую картофелину. Смирный такой, с лежащими на спине длинными ушами, с продолговатыми глазками. Сидит, чуть съежившись и поджав под себя передние лапки. Кончики лапок теперь отбиты, и я жалею Кролика, когда беру его в ладони. Но он смотрит, как ни в чем не бывало. Мраморная шкурка его слегка потемнела, кое-где на ней рыжие пятнышки, но мне кажется, что таким он был и во времена моего детства. Необидчивый, тихий, очень спокойный и. твердый в этом спокойствии. С характером.

Сестра привезла его в Тюмень, поставила на этажерку среди других своих безделушек и, мне кажется, потом не очень-то обращала на него внимание. А я — обращал. Когда подрос. Катал мраморного зайчонка в деревянном грузовичке, устраивал на жительство в картонном домике, укладывал под подушку, когда ложился спать. Да, он был для меня именно зайчонком. Сестра, любившая точность во всех вопросах, не раз внушала мне, что это не заяц, а кролик. Я почти не спорил. Но про себя считал, что Кролик — это имя, а порода у малыша заячья…

По правде говоря, я и теперь считаю его зайцем, который лишь прикинулся кроликом. Порой даже говорю ему об этом (как в пятилетнем возрасте). Он не возражает. Он помогает мне вспоминать. И я вспоминаю детские годы, сказки про зайца и лису, заросшие лютиками канавы и тут же — барабанщика Максимку, землянику в синей кружке и город Кунгур. По-научному это называется «цепь ассоциаций». То есть когда одна мысль цепляется за другую. И от Кунгура (где я, в общем-то, и не бывал), здесь никуда не деться. Это родина моего Кролика.

Иногда рассудительные люди меня спрашивают:

— Как же так! Вы, уральский житель, ни разу не побывали в близком от вас Кунгуре, не посетили знаменитую пещеру?!

Я развожу руками:

— Да вот, не пришлось.

Про знаменитую на весь мир Кунгурскую пещеру слышали многие. Почти каждый день туда ездят экскурсии. Люди глазеют, ахают, дивятся подземным чудесам. А я не люблю коллективно глазеть и ахать. И, чтобы отвязаться от вопросов, небрежно говорю:

— Все эти пещеры одинаковы. Что в них особенного? Был я, например, в пещере Вельямар, что рядом с городом Матансасом на Кубе. Знающие люди рассказывали, что там очень похоже на Кунгурскую.

Нашу маленькую советско-писательскую делегацию водили среди подсвеченных цветными лучами скальных глыб, великанских сталактитов и сталагмитов, по исполинским гротам и тесным коридорчикам, где приходилось сгибаться в три погибели. Потолки таких коридорчиков были покрыты щетиной их мелких каменных сосулек. Я неосторожно выпрямился и ободрал о них спину. Порвал рубашку и расцарапал кожу на лопатке. Сопровождавшие нас девицы-экскурсоводы сочувственно заохали. Мой рыжебородый товарищ Игорь Нагаев по прозвищу Барбудо (он был тогда заместителем редактора в журнале «Детская литература») достал из сумки флакон тройного одеколона. Велел снять рубашку, плеснул пахнувшую спиртом жидкость на ладонь, протер мои царапины. Я зашипел.

— Зато останешься жив, — пообещал Барбудо. Темнокожая, пылко-красивая экскурсоводша сказала, что зашьет мою рубашку. И зашила, когда возвращались в Гавану на автобусе. Барбудо подарил ей флакон с тройным одеколоном. Девица просияла. В ту пору, в начале семидесятых, одеколон был на Кубе великим дефицитом. Помню, что на такой же бутылек я выменял у худого щетинистого рыбака полдюжины большущих антильских раковин и кокос.

Я морщился и шипел, когда спина терлась о спинку автобусного сиденья. Игорь предложил хлебнуть из фляжки крепкого рома «Гавана клаб». Я хлебнул и признался:

— Не люблю пещеры.

Я их действительно не любил. Поэтому и в Кунгурское подземное царство никогда не стремился. В любом подземном помещении мне становилось не по себе от мысли, что надо мной нависает каменная или глиняная толща. Что ей стоит слегка осесть и превратить человека в листик папиросной бумаги. Или просто отрезать выход к свету.

Помню, такая боязнь давила меня еще в мальчишечьи годы, когда наша ребячья компания разведывала подземные проходы под фундаментом взорванного Благовещенского собора, на речном обрыве в моей родной Тюмени. Но рядом с приятелями было не очень страшно. Да и проходы не отличались глубиной. Зато я съеживался и задерживал дыхание, когда читал о блужданиях Тома Сойера и Бекки Тэтчер по глубинным лабиринтам рядом с городом Сент-Питерсборо. Была у меня в семи-восьмилетнем возрасте такая любимая книга. Любимая, несмотря на всякие жившие в ней страхи. Главный страх — тот самый, «пещерный». И не оттого, что в пещере обитал зловещий индеец Джо, а именно из-за непрошибаемости скальных стен и невозможности найти выход.

Пещера Вельямар

Всегда восхищался мужеством спелеологов, добровольно лезущих в глубины и теснины земной коры, но сам к такой романтике никогда не стремился.

Однажды пещеры отомстили мне за мою нелюбовь, снова дохнули ужасом. Издалека.

Где-то в середине восьмидесятых я гостил в Белоруссии (тогда еще вполне «нашей», советской), у родственников. Однажды в августовских сумерках мы с моим взрослым племянником Сергеем бродили по Минску. Иногда заглядывали в маленькие вечерние кафе, выпивали по рюмочке. Дело было не то, чтобы запретное, но связано с некоторым риском — шла активная борьба с алкоголизмом. Кажется, после третьей рюмочки нечистая сила толкнула меня зайти в будку междугородней связи и звякнуть домой: как там жизнь?

Вот идиот! Гулял бы с племянником, беззаботный и умиротворенный (можно было заглянуть еще в одну кафешку), так нет ведь, сунулся к телефону.

Жена откликнулась сразу. Сообщила, что дома, в общем-то, все в порядке.

— Только вот Павлик почему-то долго не возвращается.

Павлик — мой старший сын -пребывал тогда в самостоятельном студенческом возрасте. Хотелось романтики. В том случае она вылилась в желание отправиться с приятелями в поход. А приятели были спелеологи, ну и. сами понимаете.

Не помню теперь, что это была за пещера, куда их понесла нелегкая. Под какой горой, на каком расстоянии от Свердловска? Но вернуться они обещали ранним вечером. А сейчас на Урале была уже полночь.

— Ну, ничего, никуда не денутся, — бодрым голосом пообещал я и повесил трубку. И ужаснулся, представив, какие часы неизвестности и ожидания предстоят мне здесь в трех тысячах верст от дома.

— Сергей, вот что! Лови такси, едем на аэродром. Хорошо, что деньги и паспорт с собой.

Сергей не спорил, хотя потом признался, что подумал: «А какой от тебя там прок?» Он только сказал:

— А как без вещей-то?

— Наплевать!

Мы вышли на край тротуара — ловить машину. И вдруг Сергей посоветовал:

— Слушай, позвони еще раз.

Я пожал плечами: что могло там, дома, измениться за три минуты?

Конечно же, услышал от жены:

— Нет, еще не пришел. — И вдруг! — Подожди, там кто-то звонит. — И стукнула трубкой о тумбочку.

«Господи, сделай так, чтобы это был он!»

Через десять секунд жена сообщила сквозь жужжанье телефонного эфира:

— Явился голубчик.

— Живой?!

— Ну, раз на своих ногах.

— Целый?

— Похоже, что да.

— Ну-ка, дай ему трубку… Это ты?

— Похоже, что да, — сказал он так же, как его мама.

— Где тебя носило? Выяснилось, что не «носило», а «застряло».

— Пробрались в один грот, а лаз там узкий. Обратно еле выбрались. Раком, то есть задницей вперед.

— Вот приеду, получишь по этой заднице, — пообещал я отпрыску, которого в жизни даже не шлепнул ни разу. И велел, как первокласснику: — Чтобы никаких больше пещер!

— Слушаюсь, — хихикнул он.

Когда я вышел (почти вывалился) из будки под звездное небо белорусского августа, Сергей сказал понимающе:

— Пойдем, тут есть одно заведеньице.

В заведеньице я слегка оттаял. Но полностью беспокойство не исчезло. В душе сидел твердый холодный комочек, напоминание, что этот страх прошел, но впереди будет (конечно же!) еще немало случаев, когда изводишься тоской и тревогой за тех, кого любишь.

Продолжение следует.

СЕСТРА

Чтоб не скребло на душе,

6 апреля 2011 г.

Поделиться:

Оставить комментарий

Размер шрифта

Пунктов

Интервал

Пунктов

Кернинг

Стиль шрифта

Изображения

Цвета сайта