X

Мраморный Кролик

  • 9.04.11
  • Редакция
  • 78 просмотров

Маленькая повесть

Моей чудесной сестре Миле

Продолжение. Начало в N58, 59.

Галина Безбородова

Автор фото: Галина Безбородова

Потом я свернул на Первомайскую. Это была дорога к дому — и на Герцена, и на Смоленской. Но идти домой не имело смысла. Подвесные часы на старинном кирпичном здании (называлось оно «Дом санпросвещения») показывали, что в школе начался всего-навсего второй урок. Дома сразу возьмут в обработку: «Почему вернулся так рано?» Я с противным чувством виноватости, не сворачивая, пересек обе «свои» улицы и двинулся дальше, к мосту через городской лог.

Лог был широченный. Его откосы поросли бурьяном, полынью, коноплей, репейником и всяким там чертополохом. Я продрался вниз, собирая на себя семена и колючки. На дне лога мирно журчала речка Тюменка. Журчала, не нарушая тишины. Было совершенно безлюдно. Я сделал на берегу привал. Вытащил из кармана и устроил на лопухе Кролика и медвежонка. Остроносый медвежонок смотрел с укоризной: видимо, помнил, как я чуть не сплавил его обратно в киоск. Я погладил его между ушей. А кролика потер о щеку — это была для него привычная ласка.

Время текло неторопливо, как вода в Тюменке. Я посидел, бездумно дергая травинки. Снял ботинки, отцепил и стянул чулки, побродил по глинистому дну. Вода была теплая, а глубина — ниже колен. Я пустил по течению пустую консервную банку, которую подобрал на берегу. Решил, что это круглый военный корабль типа «Поповка». Про такие старинные русские броненосцы как-то рассказал мне Николай, муж сестры. Он часто рассказывал мне про всякие интересные вещи. На кромку «Поповки» села блестящая стрекоза.

Сколько прошло времени, я не понимал. Солнце стояло высоко, но мне казалось, что в логу я провел часа два. Обулся, сунул Кролика и медвежонка в карман, подхватил сумку и полез наверх по крутой тропке среди травяных джунглей. В джунглях пряталась крапива. Она ухитрялась цапать сквозь чулки. А иногда ее верхушки залезали в короткие штанины и кусали голые места выше чулок. Я, однако, относился к этому терпеливо. Подумал даже, что пусть: может быть, такие укусы — наказание за прогул. И впервые шевельнулось в душе беспокойство. Правда, слабенькое. Не страх последствий, не уколы совести, а просто некоторая неуютность.

От моста через лог до нашей квартиры на Смоленской было рукой подать.

Мама оказалась дома, развешивала на дворе мокрое белье. Удивилась:

— Ты почему явился так рано? «Значит, все-таки рано!.. » Однако я был изобретательный ребенок и с ходу придумал объяснение:

— Уроков было мало. Устроили генеральную уборку, потому что завтра приезжает из командировки Нина Ивановна и надо, чтобы в школе был полный порядок…

Нина Ивановна была наш директор — добрая, седая, улыбчивая. Она и в самом деле несколько дней назад уехала на какую-то конференцию, мама это знала. Говорил я самым правдивым тоном. Даже ввернул такую живописную подробность: «Технички суетились, как униформисты на арене перед началом представления». Мама поверила.

— А ты что, помогал им выгребать мусор? Смотри, как извозился.

На курточке висели сухие головки репейника. Чулки были густо усеяны плоскими семенами череды (мы, ребята, называли их «двухвостки», потому что на каждом семечке два усика: прицепятся — не оторвешь).

— Не. Я немножко поиграл в логу.

— Оно и видно, что немножко.

Я пошел в дом. В нашей фанерной комнатушке было пасмурно — окно смотрело на север. Тикали ходики с тяжелым висячим замком вместо гири. Всего-то половина четвертого. Чем заняться? Не уроки же учить! К тому же сегодняшних домашних заданий я не знал… Вспомнил про открытки, вытащил из сумки, поразглядывал. Серые гравюры были скучные. Лишь две из них слегка заинтересовали меня: там были корабли с пузатыми парусами.

Я, почесывая крапивные укусы, сел на свою постель — узенькую кушетку, накрытую суконным одеялом. Положил рядом большущую книгу в синей коленкоровой корке, сочинения Марка Твена. Посадил на нее Кролика и медвежонка (у него сгибалось туловище). Огородил книгу ширмой из открыток. Решил, что это «кроличье-медвежачий» дом. Но чем заниматься жильцам дома? Не сидеть же просто так! Пусть отбиваются от пиратов! Как герои «Острова сокровищ», заблокированные в береговом форте.

Пиратами стали костяшки домино. Они обступали форт со всех сторон. Кролик и медвежонок храбро палили в них из мушкетов. Костяшки валились навзничь. Скоро пираты полегли все до одного. Начинать осаду заново мне уже не хотелось, я открыл Марка Твена и начал в двадцатый раз путешествовать с Томом и Геком по Миссисипи. Время побежало незаметно.

Появилась мама.

— Я пошла к Людмиле. Пойдешь со мной? Все равно ведь ночевать будешь там.

— Я потом. Почитаю пока.

— На плитке сковородка с картошкой. Поешь и приходи.

— Ага.

Я полистал книгу еще с полчаса. Съел картошку. Сунул в карман Кролика, а медвежонка посадил за горшок с геранью на подоконнике.

… Забегая вперед, скажу, что купленный в киоске мишка не стал моей любимой игрушкой. Нет, я его не забросил, но и не баловал вниманием. Лишь раз в году, перед зимними каникулами, наступал для медвежонка праздник: я вешал его вместе с блестящими шариками и звездами из мишуры на елку. Много лет подряд. Потом стал большим, уехал учиться в другой город, а куда девался медвежонок, не знаю. Иногда покалывает совесть.

Но речь не о медвежонке, а о Кролике. Кролик по-прежнему был со мной. Я поглаживал его в кармане, когда шел к сестре. А неуютность в душе нарастала. И я не удивился, когда сестрица мне «ласково» сказала:

— Ага. Появился голубчик.

ПРЕДСКАЗАНИЕ

За окнами были еще оранжевые вечерние отблески, но у потолка горела желтая лампочка, и от ее жидкого света стало тоскливо.

Кроме сестры (скрестившей на груди руки) в комнате была мама. Она сидела в позе мамы с картины «Опять двойка» (хотя такая картина в ту пору была, по-моему, неизвестна). А еще здесь находился муж сестры Николай — он с отрешенным видом возился у стола с какими-то чертежами.

Я сунул руку в карман и сжал кролика в кулаке.

Роль главного следователя взяла на себя, конечно, сестрица. Пронзила меня взглядом.

— Ну?

— Что? — спросил я. (Кролик был твердый и теплый.)

— Ты ничего не хочешь нам сказать?

Я сказал:

— А чё говорить?

— Ты знаешь, кто сейчас здесь был?

— Не знаю. — И я стал смотреть за окно.

— Здесь была Прасковья Ивановна.

— Ну и что? — сказал я.

— Как что? Нет, вы посмотрите на него! — возгласила сестра, словно обращалась сразу ко всему человечеству. — Она все рассказала!

— Что? — сказал я.

— То, что ты зарос двойками, сбежал из школы и прогулял уроки!.. Или ты станешь утверждать, что этого не было?

— Не было, — сказал я и сжал кролика покрепче. Он был единственным моим другом. В нем толкнулось крошечное, как горошина, сердечко.

— Славик… — осторожно сказала мама. И, кажется, она что-то говорила еще, но я не помню. Запомнился только диалог с исполненной сдержанным негодованием сестрицей.

— Ну, надо же! Зачем ты так бессовестно врешь? — Людмила картинно опустила руки.

— Я не вру.

— А Прасковья Ивановна, значит, врет?!

— Врет, — сказал я.

Николай с любопытством глянул на меня через плечо.

— Это не лезет ни в какие рамки, — горестно сказала сестра.

— Лезет, — машинально возразил я.

С полминуты длилось молчание. У меня в ладони бесшумно билось кроличье сердечко.

— Ну, зачем ты упрямишься, — проникновенно спросила сестра. — Глупо отпираться вопреки очевидностиВедь от тебя требуется только одно: признаться во всем и обещать, что исправишься. Ну?

«Салазки гну», — мелькнуло у меня. Но я просто промолчал.

— Ты скажешь хоть что-нибудь?!

— Что? — сказал я.

— Зачем ты так бессовестно отпираешься? Хотя все уже известно!

— Я не отпираюсь.

Я не отпирался. И не врал. Взрослые не могли понять, что я просто живу в ином мире. С иными понятиями. Что я своим упрямством отстаиваю самого себя. Остатки самолюбия и свое неприятие жизни, где непонятно за что ставят двойки, обзывают человека неряхой и лодырем, заставляют решать какие-то идиотские задачки, вставать в семь утра, сидеть до темноты в пропахшем кислыми чернилами классе и все время бояться, что тебя будут ругать.

Как я понимал Тома Сойера, удравшего на остров Джексона!

Но в Тюмени, на Туре, такого острова не было. И не было друзей вроде Гека.

Оставалось отрицать всё. Да, вопреки очевидности, несмотря на то, что все уже известно, и против всякой логики.

В этом упрямстве была моя логика. Назло всем обстоятельствам стоять на своем. До конца, до самой смерти. Мне виделось в этом единственное спасение и единственная гордость. А твердость каменного кролика добавляла твердости мне. И стук его сердечка не давал угаснуть смелости.

Да и что мне могли сделать? Отлупить? Но так со мной никогда не поступали. Поставить на долгие часы в угол? Ну и пусть!.. Пригрозить, что отправят в детдом или в Белоруссию к отцу? («Будешь там жить без мамы, с вредной мачехой!») Ладно, слышал я эту бредятину тыщу раз. Измотать душу долгими нотациями? Выдержу. Самое поганое, когда требуют признаний и заставляют просить прощения. Но на этот раз — фиг!

Хуже всего, если начнет плакать мама. Тогда… тогда я тоже зареву. Но все равно не сдамся.

Однако до маминых слез дело не дошло. Сестра сменила тон и снова обратилась ко всем:

— И вы послушайте, как он изобретательно врет! Про генеральную уборку, про приезд Нины Ивановны!.. «Технички суетились, как униформисты!» Откуда столько фантазии?

Николай снова посмотрел через плечо. Раздумчиво предположил:

— Может быть, он станет писателем.

Всем была известна моя тяга к сочинительству, но на этот раз сестра предрекла мне иной жизненный путь:

— Он будет малолетним преступником.

— Ну, Миля, зачем ты… — осторожно сказала мама.

— Да-да!.. Если немедленно не признается во всем. И не покажет свои тетрадки с двойками!..

Но я не признался, ни в чем (тем более, что тетрадки были вы помните где). Весь вечер я молчал, стискивая зубы, и, наконец, улегся спать на свой сундук с войлочной подстилкой и старым пальто вместо одеяла. Кулак с зажатым в нем кроликом сунул под подушку. «Тук. тук. Тук…» Николай незаметно провел пальцами по моей стриженой макушке.

… Больше, чем шесть десятков лет прошло с той поры. Недавно я позвонил в город Дубну, где живут нынче сестра с мужем, поздравил Николая Ивановича с очередным днем рождения.

— Коля, а помнишь свое давнее пророчество, что я стану писателем?

Оказалось, что он не помнит. Ну и ладно. Главное, что я это не забыл. И что сбылось предсказание Николая (который по родственной табели о рангах приходится мне зятем, но всегда был как старший брат).

Утром сестра усадила меня делать домашние задания, которые накануне принесла Прасковья Ивановна. О вчерашнем никто не сказал ни слова. Но в школу я пошел не один, а с сестрой. И думал, что объяснения не кончились. Ну и пусть! Кролик по-прежнему был у меня в кармане — твердый и надежный.

Когда подходили к школьным дверям, окликнул меня добродушный второгодник Серега Тощев:

— Эй, Крапива, чё вчера в школе-то не был?!

— Ну, что? Приятно тебе это слышать? — «вчерашним» тоном спросила сестра.

— Приятно, — сказал я.

Никаких объяснений не случилось. Прасковья Ивановна что-то тихонько сказала сестре, а меня подтолкнула к парте:

— Славик, садись на место. Старайся быть внимательным и не пиши, как курица лапой.

Вот и все. Я сел, высадил себе на колено Кролика и погладил его по ушам.

Если бы это был просто рассказ о Кролике, следовало поставить точку. Но та самая «цепь ассоциаций» тянет воспоминания дальше, подсказывая, что можно выстроить новый сюжет.

Правда, иногда возникает вопрос: а кому в наше время нужны эти сюжеты? Кто читает книги в эпоху наших гламурно-кризисных представлений о мире? То есть читают, конечно, только уж никак не о детстве, в котором жили отцы и деды. Читают о киллерах и вампирах, о сексуальных страстях, о доблестных милицейских следователях и не менее доблестной братве, о магах и запредельных мирах, никак не связанных с нашей грешной реальностью.

А дети, кому они нужны? И те, кто жил давно, и те, кто живет сейчас? Простая мысль, что без детства нет будущего, давно затоптана и упрятана под болтовней о ценах на нефть и предвыборными страстями. А человеку, проявившему интерес к проблемам детства, говорят: «Странные у вас склонности. Нет ли здесь чего-то этакого?»

А я полвека работаю с ребятишками и пишу о них книги. Так уж получилось, что именно эта тема зацепила меня еще в студенческие годы. И перестраиваться поздно. Тем более, что это было бы изменой тем, ради кого я вкалывал всю взрослую жизнь. Да и не сумею. Потому что до сих пор уверен: привязанность мальчика к игрушечному кролику-малютке — явление не менее важное, чем проблемы Большого адронного коллайдера или скандальные ситуации в мировой экономике. Потому что глубины ребячьей души (пока она не закоснела в «житейской мудрости») столь же масштабны, как глубины космоса. Простите за излишнюю пафосность и спорность суждений. Они спорны для многих, но не для меня. Гарантия тому — мраморный малыш с прижатыми ушами и ласковой мордашкой, сидящий передо мной на крышке принтера. Кролик с твердым тельцем и живым сердечком внутри.

Хотя вообще-то он не кролик, а зайчик.

Дело в том, что зайцы — настоящие и придуманные, игрушечные и обитающие в книжках — всегда были моими любимыми существами.

ЗАЙЦЫ И ГЕРАЛЬДИКА

Куда девался мой первый любимый заяц — тряпичный, потрепанный, мягкий — я не знаю. Он сохранился лишь на размытом фотоснимке, где я, трехлетний, сижу на трехколесном велосипеде и серьезно «смотрю в будущее», а заяц смотрит у меня из-за локтя — он устроился сзади, на этажерке. Что с ним стало потом?

Зато других своих зайцев я никогда больше не терял. Даже истерзанного резинового зайчонка, неизвестно как попавшего в кладовку, забрал с собой, когда переезжал из Екатеринбурга в Тюмень. А всего зайцев у меня — целая компания. И самый знаменитый — герой нескольких книжек и «любимец публики» — Митька.

Потрепанный, увешенный значками и амулетами, продутый морскими ветрами путешественник и философ. Но о нем я писал много раз. А Кролик — скромный и преданный — оставался в тени. Мало того, были годы, когда он, полузабытый, обитал где-нибудь в ящиках письменных столов или в кладовках. Но, наконец, я обрел собственный кабинет, и Кролик поселился на электрокамине, рядом со старинным тюменским зеркальцем — еще более пожилым, чем он сам.

Иногда смотрит и спрашивает:

— Помнишь, как ты мне пел: «Раз-два-три-четыре-пять, вышел зайчик погулять…»?

Я помню. Только пел я не «умирает зайчик мой», а «убегает…» Зачем пугать малыша?

Теперь, помня про «цепь ассоциаций», самое время перейти к зайчику, который «вышел погулять».

Продолжение следует.

Поделиться:

Оставить комментарий

Размер шрифта

Пунктов

Интервал

Пунктов

Кернинг

Стиль шрифта

Изображения

Цвета сайта