X

Пироскаф «Дед Мазай»

  • 21.09.11
  • Владислав Крапивин
  • 93 просмотров

Роман-сказка для самого себя

В августе газета напечатала отрывок из романа Владислава Крапивина «Пироскаф «Дед Мазай». И пообещала, что в сентябре начнет полную публикацию. Ну и вот…

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

Ясно из подзаголовка, что эту книгу автор написал прежде всего для себя… У меня и раньше были такие книги. «Лоцман», «Синий Треугольник», «Дырчатая Луна», «Топот шахматных лошадок», «Пять скачков до горизонта»… Книги, где я уходил к себе, в ту страну, где мне было хорошо с друзьями и на родных берегах. Туда, где меня понимали…

Эту книгу многие не поймут. Если и прочитают, то с кислым лицом и оттопыренной губой. Прежде всего — так называемые взрослые читатели. Я зримо представляю их. Прежде всего это девицы и дамы послестуденческого возраста, которые, оттопырив наманикюренные мизинцы и помахивая сигаретой, говорят:

— Ах, я купила эту книжку, прочитала четыре страницы, и они меня не зацепили. Книжка совершенно не пошла. Больше не буду покупать книги Крапивина. Там опять дети спорят со взрослыми. К тому же, автор на старости лет совершенно разучился писать и чудовищно повторяется…

В том, что автор повторяется, его стали обвинять в 1966 году, когда он в журнале «Пионер» после повести «Та сторона, где ветер» напечатал «Оруженосца Кашку». «Слава, ты опять об одном и том же! Сколько можно?»

Сколько существую, столько и можно. Потому что живу в мире, где живут рядом со мной девчонки и мальчишки с добрыми душами и верными сердцами. Порой они крепко страдают от «наманикюренных» дам (среди которых немало и существ мужского рода), но держатся…

Короче говоря, что касается большинства взрослых читателей, то «лос фигос» с ними, как выражаются герои «Пироскафа».

Другое дело — ребята… У меня нет радужных надежд. Мальчики и девочки нашего времени с книгами дружат меньше, чем раньше. Но кое-кто дружит. И я думаю, что кто-нибудь из них прочтет (или хотя бы пролистает) роман о Пироскафе. И, возможно, зацепится там за мысль, что жить на свете гораздо лучше, когда у тебя есть настоящие друзья. И когда есть свой «Пироскаф» — не обязательно старый пароход, а может быть, просто любимая игрушка, книга или хотя бы поселившаяся в душе сказка… Если так случится, выходит, что я писал не зря…

Впрочем, я и так знаю, что не зря. Потому что у меня есть один верный и неизменный читатель (кроме меня самого). Это мой крепкий друг, третьеклассник Никита Петухов. Мы познакомились год назад в трудные дни киносъемочной работы на дне знойного Тюменского лога. В первый час знакомства Никитка встал на цыпочки и шепотом сказал мне в ухо:

— Владислав Петрович, я буду читать ваши книжки всю жизнь… И читает. Он стал и первым читателем рукописи о Пироскафе. И даже ее первым редактором… Впрочем, Никитку и себя я здесь ощущаю одним человеком. Мы одинаково смотрим на мир, любим старые тополя, одуванчики, приключенческие книжки, сосновые кораблики и воздушных змеев. Мы даже родились почти в один день, в середине октября. А то, что я ухитрился сделать это на шестьдесят четыре года раньше, не играет никакой роли.

Осенью 2011 года моему другу Никите исполнится девять лет, и к этому дню я дарю и посвящаю ему уже отредактированную книгу «Пироскаф «Дед Мазай».

Владислав Крапивин Июль 2011 г., Тюмень

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ

СЧАСТЛИВЫЙ БИЛЕТ

ХОЛОДНОЕ МОЛОКО

Героя нашей книги зовут Сушкин. В начале этой истории было ему девять лет с хвостиком. Вернее, с ба-альшим хвостом, потому что Сушкин к тому времени закончил третий класс. И вот однажды утром он, уже в штанах и рубашке, но еще не умытый, лежал на кровати в пустой спальне и пытался вспомнить, что ему снилось ночью. Кажется, ничего не снилось. Зато гудели и чесались ноги. Гудели от затяжной футбольной игры на пустыре за детдомовским гаражом, а чесались оттого, что их накусали голодные вечерние комары. Теперь на ногах темнели длинные подсохшие расчесы…

Но это ничего! В таких ощущениях была даже приятность — напоминание, что наконец-то пришло лето… Зато не было никакой приятности в голосе Капки Бутыриной, которая сунулась в приоткрытую дверь.

— Сушкин! Ты почему валяешься на постели? Это же не разрешается!

— А что разрешается? — зевнул он.

— Завтракать… Ты почему не пришел в столовую?

— А что там? Наверно, опять жареная рыба с вермишелью.

— С капустой…

— Тьфу…

— Ох, какой ты при… ви… рдели…

— …редливый, — подсказал он.

— Ага… А почему не пошел со всеми в зоопарк?

— Чего я там не видел? Было одно доброе существо, страус Феня, да и того уморили. Остались два облезлых попугая и плешивый верблюд…

— Венера Мироновна говорит, что ты… этот…

— Кто я?

— Ин… диви… дву…

— …дуа…

— ага… лист. Вот.

— Сама ты «лист»! Банный. Прилипла, как в парилке к ж…

— Хулиган!

— К железному тазу… Чего надо-то?

— Мне вовсе ничего. Марина Егоровна велела, чтобы ты пришел в канцелярию.

— Зачем?

— А я знаю? Она сама скажет, зачем… — объяснила Капка с ехидной ноткой.

— Даже на каникулах нет покоя… — Сушкин спустил с кровати ноги, нащупал ими растоптанные кроссовки, потянулся, поддернул комбинезон с куцыми клетчатыми штанинами. Обошел на пороге Бутырину…

В канцелярию звали обычно для нагоняя за какую-нибудь провинность. Но Сушкин провинностей за собой не знал. Он лениво прискакал на второй этаж и стукнул костяшками в приоткрытую дверь.

— Здрасте. Вот, я пришел… Молодая симпатичная Марина Егоровна скользнула по нему бархатистыми глазами.

— Вижу, что пришел… Сушкин. Почему ты такой помятый?

Он пожал плечом, отчего лямка с блестящей пряжкой съехала с плеча, он поймал ее локтем. Набросил опять. Тронул у левого уха колечко. Вопросительно глянул на воспитательницу.

Марина Егоровна работала здесь недавно. Пришла на эту должность, в третью группу, вместо Галины Евгеньевны, которая отправилась в декретный отпуск — она собиралась рожать ребенка (дело, сами понимаете, непростое, требует подготовки). Галину Евгеньевну не то, чтобы очень любили, но была она своя, привычная. А Марина — непривычная. Непонятная даже. То улыбалась и заигрывала, то злилась и кричала непонятно из-за чего. «Видимо, у нее мало педагогического опыта», — решила третья группа.

Сейчас Марина сказала без сердитости, но и без улыбки:

— Судя по всему, ты валялся на кровати…

Сушкин переступил, почесал левой кроссовкой правую ногу и сообщил, что не валялся.

Марина Егоровна прищурила подведенные ресницы:

— Честное слово?

— Честное слово… не валялся, а просто отдыхал.

— Да-а?.. От каких это трудов?

— От учебного года.

— Хм… по-моему, ты не особенно надрывался. В дневнике тройка на тройке и тройкой погоняет…

— По чтению пятерка, — возразил Сушкин. — И четверка по физкультуре… И по пению…

— Ну, разумеется! Ведущие предметы!

— Чтение — ведущий.

— Чтение для тебя не уроки, а удовольствие. Потому и пятерка.

— Ну, естественно, — согласился Сушкин и опять почесал кроссовкой ногу.

Марина Егоровна за недолгую свою работу воспитателем еще не привыкла к способности Сушкина спорить спокойно и без грубостей — так, что не придерешься. Поэтому не выдержала и придралась:

— Зачем ты носишь эту свою сережку?

— Нравится, — сказал Сушкин.

— Чушь какая! Что здесь может нравиться?

— Вы же свои носите, — напомнил Сушкин.

— Но я… я женщина! А мальчики не должны!

— Почему? Помните в кино «Пираты змеиных лагун» юнгу с синими волосами? У него тоже было в ухе кольцо…

— Нашел, с кого брать пример! Сушкин хотел еще сказать про Феликса, но не стал. Все равно ничего не докажешь.

— А я ни с кого не беру. Я сам по себе…

— Ты всегда «сам по себе»… — Марина Егоровна замолчала, не зная, что еще сказать (ну, мало же опыта…). Сушкин пришел ей на помощь:

— Вы меня позвали просто так поругать или по делу?

— По делу! — обрадовалась она. — Да! Известно, что вчера ты проник на кухню, без спроса вытащил из холодильника молоко и пил прямо из бутылки!

— Я хотел со спросом, а тети Клавы не было… Я разве виноват, что она куда-то провалилась? В рабочее время…

— Как ты рассуждаешь! Ты не имел права!

Сушкин убедительно объяснил:

— Такая жара была. Хотелось холодненького. Я всего два глотка. Жалко, что ли?

— Не жалко, а существует дисциплина… Если каждый начнет лазать в холодильник… К тому же молоко ледяное! Схватишь ангину, а тете Клаве придется отвечать! Скажут: не доглядела!

Внутри у Сушкина щекотнулась смешинка:

— Но она же правда не доглядела. Несмотря на все камеры…

— Что за чушь! Какие камеры?

— Да ладно притворяться-то, — вздохнул Сушкин. — Даже первоклассники знают, что микрокамеры понатыканы во все щели. И что на воспитательских мобильниках виден каждый угол… Даже когда на унитазе сидишь, чувствуешь, как оттуда следят в четыре глаза…

Марина Егоровна постаралась возмутиться изо всех сил:

— Какой! Несусветный! Бред!.. Я сегодня же расскажу про него Венере Мироновне.

— Ладно, — вздохнул Сушкин. — А мне-то что делать? Молоко я все равно теперь обратно из себя не выдою…

Видно, здесь Марине Егоровне почудилась откровенная насмешка.

— Убирайся вон! — Она ухватила Сушкина за лямку, развернула на пороге и дала шлепка. А он развернулся к ней вновь, и… бедная воспитательница увидела перед собой совсем другого Сушкина. С этакой пружинистой обидой в глазах.

— Та-ак… — выговорил Сушкин.

— Что? — слегка растерялась воспитательница.

— Значит, руки распускаем, да? Вы не знаете разве, что детей нельзя трогать даже пальчиком? Весной приходила представительница Комитета «Законы детства». Рассказывала о правах школьников. Если какой-нибудь взрослый заденет ребенка — это нарушение Всемирной Конвенции. Ребенок должен подать в Комитет заявление. И этого взрослого… знаете что?

Марина Егоровна, кажется, знала. Но спросила с ехидным любопытством:

— Любопытно, что же? Сушкин затолкал кулаки в карманы, покачался на расчесанных ногах и прищурился.

— Если этот взрослый — воспитатель, у него отбирают воспитательский диплом. Можете работать дворником. И то не в детском учреждении…

— Ах, как страшно… — неуверенно сказала Марина Егоровна. И обрадовано спохватилась: — У тебя все равно нет свидетелей!

— Ха! — Сушкин, конечно, не собирался подавать заявление, но за шлепок надо было отыграться. — В каждой дырке камера. И все мотают записи…

Марина Егоровна, кажется, струхнула не на шутку.

— Подумаешь, чуточку хлопнули его… Если бы каждого взрослого наказывали за это, скоро все мамы работали бы дворниками. Потому что любая мама хоть раз в жизни дает шлепка сыну или дочери…

Сушкин снова качнулся на тощих ногах и глянул на Марину Егоровну, как на неразумную дошкольницу.

— Сравнили! Это же мама! Она может, потому что она с любовью. Сперва шлепнет, потом пожалеет…

— Ну… давай, я тебя тоже пожалею… — неуверенно предложила Марина Егоровна.

Сушкин сказал с грустной гордостью:

— Нет. Вы ведь это не от жалости, а с перепугу… Или… ой… — Сушкина осенила догадка.

— Что… «ой»? — пролепетала Марина Егоровна.

— Может быть, вы это меня не случайно?

— Совершенно случайно! — заверила его Марина Егоровна. — Я вовсе не хотела. Я нечаянно…

— Жалко… — опечалился Сушкин.

— А то я подумал: вдруг вы решили стать моей приемной мамой!

Марина Егоровна заморгала. Сушкин склонил голову к плечу. Глянул, как прицелился.

— А что? По-моему, из вас получилась бы нормальная мама…

В самом деле! Молодая, симпатичная. Не злая. Иногда сердится, но несильно и не надолго…

— Мы бы поладили, — сказал Сушкин. — А? И тогда… шлепайте, хоть каждый день. Только не сильно…

Несчастная Марина Егоровна заегозила на стуле, будто хотела вскочить и убежать из-за стола.

— Согласны? — обрадовался Сушкин.

— Но… я не знаю… Это же серьезный вопрос… Надо подумать… Хотя бы до завтра…

— До завтра можно, — согласился Сушкин. И тоже стал думать: вдруг и правда получится?

Думал весь день, а потом и ночью просыпался два раза. Утром, во время зарядки и завтрака, он все посматривал: не появилась ли Марина Егоровна.

Она не появлялась. А к обеду стало известно, что Марина Егоровна срочно уволилась и тут же уехала из Воробьевска. Третья группа опять осталась без воспитателя. А Сушкин — без радужных планов на будущее. Словно вылили ему на голову из бутылки холодное молоко.

Продолжение следует.

Поделиться:

Оставить комментарий

Размер шрифта

Пунктов

Интервал

Пунктов

Кернинг

Стиль шрифта

Изображения

Цвета сайта