X

Пироскаф «Дед Мазай»

  • 21.10.11
  • Владислав Крапивин
  • 75 просмотров

Роман-сказка для самого себя

Начало в NN 173-191.

Владислав Крапивин

Автор фото: Владислав Крапивин

КАК ЖИТЬ ДАЛЬШЕ?

Сушкин понимал: никуда не денешься, придется говорить. Чтобы все решить до конца. Когда вернулись во дворец, он сказал, что идет к капитану. Юга спросил:

— Может, нам вместе?

— Нет, я сам…

Капитан, кажется, ждал его. Отложил дымящуюся трубку, сел в кресле прямо. Сушкин теперь увидел, какой он некрасивый, Поликарп Поликарпович Поддувало. Каким острым огурцом торчит лысая голова, какой шероховатый коричневый нос, как близко друг к дружке сидят слезящиеся от табака глазки. Какие красные жилки на дряблых щеках. Капитан сел в кресле прямо и вытянул шею. «Как Донби», — хмыкнул про себя Сушкин. (А самого Донби не было.)

— Ну? Ты, кажется, успокоился? — сказал капитан, стараясь выглядеть невозмутимым.

— Нет, — сказал Сушкин.

— Все еще злишься? Сушкин подумал.

— Я даже не злюсь. Дело не в этом…

— Не можешь простить?

— Просто очень жалко.

— Чего тебе жалко, Том? — тихо спросил дядя Поль. — Ты разве что-то потерял?

— Все, что было… — он прикусил губу и стал смотреть в сторону.

— Но давай обсудим. Ведь можно все сделать, как раньше.

Неужели он правда не понимал? Даже если сделать, чтобы все пошло как раньше, оно пойдет не по правде, а «как будто». Капитан не станет прежним дядей Полем, которому можно верить всей душой, обман никуда не уйдет. И пироскаф не будет больше родным домом, как ни притворяйся, что он все тот же.

«Разве что Изольда останется такой, как раньше, — усмехнулся Сушкин, — она никого не обманула».

«А Донби?» — сказал он себе.

«А что Донби? Он хороший, но он же не сам по себе, а будто часть капитана. Они уйдут вместе…»

Все исчезнет, что связано с пироскафом.

Капитан, кажется, догадался, о чем думает Сушкин. Покашлял, согнулся в кресле. Достал из внутреннего кармана какую-то маленькую штучку. Положил на ладонь.

— Вот.

— Что? — Сушкин пригляделся. Это был крючок от вешалки при салоне пироскафа. Бронзовый морской конек ростом со спичку.

— Можно, я возьму себе это на память? — спросил капитан.

— Мне-то что?

— Я не хочу брать без спроса ни крошки судового имущества. Это плохая примета.

Может, капитан спятил? Он смотрел в угол, царапал коньком ладонь, и глазки у него слезились.

— Я-то здесь причем? — съеженно сказал Сушкин.

— Как при чем? Ты же наверняка теперь уволишь меня. И будешь по-своему прав. То есть не по-своему, а по-всякому. Ну, а мне хотелось бы оставить себе маленькую память о нашем пироскафе.

Что-то застряло в горле.

— Вы издеваетесь, да? — сипло спросил Сушкин.

— Том, голубчик? С чего ты взял?

— Но пироскаф же киношный, а не мой!

— Что?.. Подожди, подожди… — капитан стал неуклюже выбираться из кресла с герцогским гербом. — Ты путаешь. ты что-то не понял.

— Чего я не понял?!

— Ты выиграл в лотерее старый пароход. Киностудия давно ждала, кто его выиграет. Крутили там своих шмелей, снимали заранее. Ты им понравился. Они попросили меня наняться на пироскаф, чтобы помочь съемке, потому что знали меня давно. Я согласился, это да. Нужны же были деньги на ремонт, на оборудование. Вообще на плавание. Но « Дед Мазай» в любом случае твой!

— Правда?!

— Ты можешь послать режиссеров и сценаристов по всем румбам розы ветров и продолжать плавание куда угодно. С каким угодно капитаном!..

«Я не хочу, с каким угодно!» — рванулось в нем. И к нему рванулось — к дяде Полю.

«А с ним хочешь?» — словно кто-то остановил его толчком. Да, после того, как тот с киношникам и столько дней морочил его! И улыбался при этом, и шутил.

— Так что же нам делать, Том Сушкин? — глуховато спросил капитан и со стуком положил трубку.

Сушкин прекрасно понял вопрос. Но сказал с хмурой ухмылкой:

— Вы о крючке, что ли? Да берите, пожалуйста.

— Я о том, что напишу заявление. Об уходе. А ты напишешь в углу: «Согласен. Судовладелец Сушкин». Согласен?

«Это — все?» подумал Сушкин. И уцепился за спасительную мысль:

— А кто поведет пироскаф?

— Герцог поможет найти капитана.

Загудело в ушах. Сушкин прижал к щекам руки. Под ладонь попало колечко. Оно тихонько звенело, словно хотело что-то подсказать, но Сушкин не мог понять — что?

— Ну, подождите же! — отчаянно сказал Сушкин. — Сколько вы всего… на меня. Я же не знаю! Ну, дайте подумать! Хоть до вечера. Как мне быть.

Сзади раздалась возня. Две гибкие шеи охватили Сушкина за бока.

— Поль, ты умор-л-рил р-л-ребенка.

— Он же еще птенец, а ты. Подожди пару дней.

Сушкин уже не помнил, как оказался ничком на постели.

Сушкина разбудил Юга. Подергал за пятку.

— Том, ну ты как? Он помотал головой. Признался:

— Я какой-то пустой.

— Это бывает.

— Не потому, что есть хочу, а.

— Я понимаю.

Хорошо, когда кто-то тебя понимает. Они посидели рядом. Лампа не горела, за окном был какой-то ртутный полумрак. Похоже, что белая луна растворялась в тумане. В том тумане?

— Пойдем погуляем… — сказал Юга.

— Пойдем. Я хочу сходить к «Деду Мазаю». Юга, он ведь все-таки мой! Поликарп сказал.

— Я знаю.

— Вот. А я столько времени на нем не был! Наверно, он обижается, думает, что забыл.

— Идем… Возьми вот, надень. — Юга схватил со стула белеющую в сумерках бескозырку, нахлобучил на Сушкина. Тот не спорил.

Они прошли по коридорам, дворец казался пустым. Только у выхода посапывал гвардеец в полосатом мундире, он запоздало козырнул.

Столичный городок Герцоград тоже казался пустым. Где-то сердито орал кот, в отдалении играла губная гармошка, но не попался навстречу ни один человек.

Потом в лунном вязком тумане угасли вообще все звуки, только подошвы по брусчатке — хлоп, хлоп.

«Дед Мазай» стоял у конца каменного пирса, в районе Главной пристани, где швартовались герцогские катера и всякий мелкий флот. Дорога была не близкая. Или наоборот, совсем близкая? Пространство то сжималось, то растягивалось в рассеянном свете. Иногда казалось даже, что впереди вот-вот появится зыбкая тень.

Наконец засветились редкие огоньки пирса. Сушкин и Юга вышли на дощатый настил. Туман оседал, рвался на куски и пушисто обмахивал ноги. «Дед Мазай» горбато темнел и нависал над причалом круглым кожухом. У сходен тоже горела желтая лампочка. Она отражалась в позолоченном гребешке гвардейской каски.

Гвардеец увидел подходивших ребят и встал прямо — узнал.

— Добрый вечер, — сказал Юга (а Сушкин подумал, что теперь, скорее, уже ночь; только непонятная, туманно светлая).

— Здравия желаю, ваше высочество. Здравия желаю, господин… Том.

— Ваше имя и звание? — спросил Юга.

— Старший ефрейтор караульной службы Рапс, ваше высочество!

— На судне кто-нибудь есть?

— Никак нет. Только… четвероногое. — Рапс чуть хихикнул. — Известная вам пароходная крыса Изаура.

— Изольда, — сказал Сушкин.

— Виноват, господин Том! Она недавно пришла с прогулки.

— А художник Платон? Заходил? — спросил Сушкин.

— Так точно. Только два часа назад их просвещенность магистр Римский-Корсаков отправились во дворец. Изволили сообщить, что собираются работать ночью.

Юга встал прямо и сказал:

— Старший ефрейтор Рапс. Я освобождаю вас от дежурства. Идите отдыхать..

— Но, Ваше высочество.

— Я беру ответственность на себя. Ступайте.

— Слушаюсь, ваше высочество.

Через несколько шагов он, однако, оглянулся.

— Ступайте, старший ефрейтор, — повторил наследник. — Спокойной ночи.

— С. спокойной ночи, ваше высочество.

Юга и Сушкин прошли по сходням. Сразу поднялись на верхнюю палубу, к рубке. Сушкин вдохнул знакомый запах пироскафа.

— Юга, а кто будет на часах, когда мы уйдем? — спохватился Сушкин.

— Я думаю, мы не уйдем.

— Будем ночевать здесь?

— Ну… посмотрим. Сушкина не встревожила эта непонятность. Он готов был слушаться Югу во всем.

Ткнулось в ступню тугое, покрытое шерстью тельце.

— Изольда!

Она зацарапала коготками ногу Сушкина, просилась на руки. Сушкин взял, погладил. Изольда замурлыкала почти по-кошачьи. Юга поежился, он, видимо, недолюбливал крыс.

— Да не бойся, — посмеялся Сушкин, — погладь ее.

Юга вежливо провел по спинке Изольды указательным пальцем, но больше общаться не стал. Перешел к другому плечу Сушкина.

— Юга, давай прогуляемся, — попросил Сушкин. Юга кивнул.

Они спустились на нижнюю палубу и прошли в машинное отделение. Сами собой зажглись желтые лампочки. Юга бывал здесь много раз, но всегда удивлялся мощи клепаных котлов, толщине чугунных дверец, гладкости отшлифованных шатунов, толщине гребного вала. За фигурными спицами ограждения виднелись темно-красные лопасти колес. Из-за спиц несло сыростью.

Юга отступил к ближней топке. Огня там не было, но от дверцы веяло давним теплом. Сушкин потянул рычаг, двухпудовая дверца плавно отошла. Дохнуло темным жаром: видимо, был загружен запас активированного кашевария, и он излучал рабочую температуру. Сушкин отскочил, потер коленки — они чуть не испеклись, как картошки.

Закрыли дверцу вдвоем. Отдышались и пошли гулять по каютам, коридорам, салону. Все было удивительно знакомым Сушкину и в то же время, будто уже не его. А почему? Ведь пироскаф по-прежнему принадлежал ему, Тому Сушкину!

Заскреблось опасение. Даже Изольда беспокойно завозилась на плече у Сушкина. Он сказал:

— Юга… что-то не то.

— Подождем немного, — непонятно отозвался Юга.

Поднялись в рубку. Замигали на панели разноцветные огоньки, засветились круглые часы и репитер гирокомпаса. У рубки почему-то сам по себе звякнул колокол. И сразу раздался хрипловатый мужской голос — негромкий, но проникающий всюду:

— Том, послушай меня. Крыса испуганно шлепнулась на пол. Том вскинул голову. Не испугался, но понял: началось что-то такое.

— Это кто? Это… ты, Бэн?

— Бэна размонтировали и увезли сегодня утром, кончился срок аренды. А это — просто я, «Дед Мазай».

КИНГСТОНЫ

Голос шел, видимо, из динамика над пультом. Но казалось — отовсюду сразу.

Сушкин повертел головой. Страшно не было, но он растерялся.

— Я не знал, что ты умеешь так… А почему ты раньше не говорил?

— Зачем, если был старина Бэн. Да и нелегкое это дело — человеческие разговоры. — в голосе «Деда Мазая» теперь явно прозвучали старческие нотки. -А теперь вот пришлось заговорить.

Сушкин быстро оглянулся на Югу. Тот стоял с поднятым лицом и, кажется, не удивлялся. Внимательно приоткрыл рот и поглаживал на водолазке золотого муравья. Изольда столбиком сидела у его башмаков.

Сушкин помигал. Надо было что-то сказать.

— Дед… — он иногда называл пироскаф просто Дедом, но только про себя, а сейчас получилось вслух. — Дед, а почему ты заговорил сейчас?

— Пришлось… Том, я ведь твой пароход… пироскаф… — похоже, что в голосе скользнула усмешка. — Помоги мне.

— В чем? — испугался Том. И правильно испугался. «Дед» сказал:

— В последнем деле. Пора на дно.

— Нет! — сразу крикнул Сушкин. — Ни за что!

Юга крепко взял его за локоть. А «Дед» как будто подышал и проговорил со стариковской лаской:

— Том, я тебя люблю. Вот и говорю честно… Я живой.

— Я знаю.

— Да. Все большие создания чуют, когда приходит их час: лошади, медведи, слоны, киты. и динозавры чуяли. Говорят, чуют и планеты. Вот и я. Для каждого судна приходит срок, при котором бесполезен любой ремонт. Швы текут, шестерни ломают зубья, заклепки сыплются, как горох.

— Это киношники тебя довели!

— Не ищи врагов, Том. Это закон природы. И я прошу тебя, мальчик, помоги мне.

— Как? — сквозь комок в горле выдохнул Сушкин. А Юга покрепче взял его за локоть.

— Том, я же твой корабль. Побудь моим последним капитаном. Это недолго, не больше часа.

— Как? — снова выговорил Сушкин.

— Я старый трудяга. Грузы возил и пассажиров, плоты таскал, плотины строить помогал на разных реках. Всего и не припомнить. Даже повоевать пришлось, в Гражданскую. Правда, так и не понял за что, но старался, чтобы меньше гибло людей. Том, не хочу я кончать дни на Вторчермете или на болотистом мелководье, как гнилая угольная баржа. Ты же сам говорил, что я пироскаф. «Огненный корабль». Говорил?

— Да… — всхлипнул Том Сушкин.

— Том, выведи меня в залив. Это просто, я стою у края пирса, носом на открытую воду. Дашь полный ход — и пошел вперед, на норд-вест. Я знаю дорогу без всякого Бэна, только слегка подкручивай штурвал… Выведешь, Том?

— Да, — снова всхлипнул он. — А потом что?

— Отойдем версты на три от берега, это будет середина залива. Спуститесь в трюм. Там в днище кингстоны. Четыре заглушки — две в корме, две в носу. Откинете рычаги, отвинтите крышки, одну за другой. Работа не легкая, но вдвоем справитесь. Будьте осторожны, сильно хлынет вода. Да, вот что! Заранее положите на рубку резиновую лодку, она готовая, на корме. Когда вода поднимется к верхней палубе, сбросьте лодку с крыши, прыгните в нее и гребите в сторону, чтобы не затянуло в воронку. Не упустите момент. Сделаешь, Том?

— Да. Дед, а почему ты не попросил сделать это капитана?

— Он повязан всякими договорами и контрактами. Скажут, что нарочно затопил судно, чтобы не платить налоги или спрятать какие-то следы.. А с мальчика, какой спрос?.. И к тому же, Том, я ведь твой пироскаф.

— Хорошо, — опять всхлипнул Том Сушкин.

— Вода в котлах. Включи нагрев, котлы заработают быстро. Умеешь?

Том умел. Надавил рычажки. Замигали желтые и красные огоньки. Что-то еле ощутимо дрогнуло в недрах пироскафа.

— Том, — сказал Юга. — Пока все греется и готовится, давай затащим наверх лодку.

… Казалось бы, надувная штука, не должна быть тяжелой. А они маялись чуть не час. И вес был ого-го какой, и приходилось соблюдать осторожность: если зацепишь и продырявишь, на чем добираться обратно? «Дед» специально напомнил об этом. Давал он и другие советы:

— Весла прихватите… Ведра. Спасательные жилеты… — потом сказал еще: — Изольду у меня не оставьте.

Изольда вертелась под ногами. Не очень мешала, но не давала про себя забыть.

«Дед» наконец сообщил:

— Ну вот, есть давление. Том, давай ход. Сначала чуть-чуть. Ты ведь умеешь.

Том тихонько двинул вперед рукоять. И взял штурвал.

«Дед Мазай» аккуратно шлепнул плицами, пирс не спеша поехал назад. Том даже представил, как у форштевня возник бурунчик. Черный, украшенный золотистым орнаментом нос пироскафа был невысоким, но все же раздвигал воду красиво, по-морскому.

Тому Сушкину не раз выпадало стоять за штурвалом. Но тогда плаванием руководил Большой Электронный Навигатор (Бэн) по имени Куда Глаза Глядят. А рядом находился капитан Поль. Теперь же Том оказался полным хозяином судна. И поэтому шевельнулась в душе горделивость. Но сильнее горделивости ощущалась печаль. Ведь рейс был последним, прощальным.

— Видишь, у горизонта двугорбый островок? Держи на него, — хрипловато попросил «Дед».

— Есть… — шепнул Том.

В тумане с лунным размытым светом островок виднелся неясно, однако был все же различим. А луна плавала в небе, как алюминиевая медуза. Том сначала дал средний, а потом полный ход.

— Не сваливай в сторону, — предупредил «Дед». — Там мели.

— Не свалю, — выдохнул Том. Думал ли он, что история с пироскафом кончится именно так?

Юга будто услышал его мысль.

— Том.

— Что?

— Это ведь не самый плохой конец, — сказал Юга.

Том шумно подышал и не ответил.

— Это гордый конец, — сказал Юга.

Том был с ним согласен. Но куда денешь острую жалость к пироскафу?

Он ответил Юге слегка сердито:

— Ты будто заранее знал, что так будет.

— А я знал.

— Откуда?!

— Том, я днем побывал тут, на пироскафе.

— Зачем?!

— Ну, захотелось почему-то. Ты куда-то пропал, а я подумал: вдруг ты здесь. Приехал, а здесь Платоша. Начал делать с меня рисунки. Потом я ушел на корму, а «Дед Мазай» заговорил со мной через мобильник… Верно, «Дед»?

— Да, — выдохнул «Дед». — Я попросил Югу помочь тебе.

— Потом Платоша остался, а я снова пошел в город, искать тебя, — объяснил Юга.

— Спасибо, — шепотом сказал Том, глядя на размытую луну. Шевельнулась обида, но она была несправедливая, и Том прогнал ее.

Шли минут двадцать. По сторонам проплывали, как тени, островки с одинокими деревьями.

— Стоп машина, — деловито скомандовал «Дед Мазай». — И не надо больше слез и грусти. Займемся делом.

Том послушно потянул на себя рукоять. Перестали стучать шатуны, затихла дрожь корпуса. Лопасти остановились, потом начали тихо двигаться назад от встречной воды.

По-прежнему деловито «Дед Мазай» сообщил:

— Приехали. Ребята, теперь давайте в трюм. Том, ты ведь знаешь, где заглушки.

Том знал, хотя в трюме бывал редко.

Спустились по дрожащим железным ступенькам в душную темноту, здесь пахло ржавчиной и отслоившейся краской. Светили тусклые лампочки в стеклянных колпаках.

— Давайте сначала в нос, — велел «Дед».

Обивая ноги о влажное железо шпангоутов, Том и Юга пробрались в треугольное пространство у носовой переборки. На плоском клепаном днище видны были две круглые заглушки размером с большое блюдце. Из них торчали рычаги полуметровой длины. Том ударил по рычагу ступней, он упал горизонтально. И второй так же.

— Беритесь. И жмите против часовой, — скомандовал «Дед». — Только осторожно, мальчики. Вода из-под крышки ударит очень туго…

Том и Юга налегли на рычаги, как на маленький колодезный ворот. Заглушки послушались охотно, будто их недавно смазали. У Тома застучало сердце. У Юги, наверно, тоже.

— Девять оборотов, — предупредил «Дед». — На десятом берегитесь.

Девять раз крышка кингстона повернулась ровно, а потом Юга сказал:

— Том, осторожно.

— Ага.

И тут же тугой удар бросил заглушку вверх. Столб воды толщиной с Изольду ударил в железную балку потолка. Сама Изольда с визгом умчалась на середину трюма. Тома и Югу швырнуло по сторонам.

— Целы? Давайте к другому, ребята, — сказал «Дед», как учитель труда на субботнике. — Побыстрее.

И они кинулись к другому кингстону.

Теперь было ясно, что делать, и управились быстрее. И почти не испугались удара. Второй столб воды попытался пробить вверху носовую палубу, но не пробил. Том и Юга кинулись в корму (Том на ходу подхватил Изольду и сунул под водолазку). Вода с бурленьем догоняла мальчишек, заливала башмаки.

Левый кормовой кингстон оказался тугим, провозились дольше, чем с прежними. Изольда сидела на ржавом кронштейне и азартно потирала лапки. Потом ее сорвало ударом воды и отнесло на несколько метров. Том кинулся ловить.

Владислав Крапивин

Автор фото: Владислав Крапивин

— Мало тут забот, еще с тобой возись!..

Зато с четвертым кингстоном справились быстро, только Югу сбило с ног.

— Давай руку! — крикнул Том.

— Я сам, ты зверя держи!..

— Ребятки, наверх! — сквозь бурленье крикнул «Дед».

Тугая вода вертелась уже у колен, хотела оттащить мальчишек от ступенек. Они рванулись по трапу.

А вверху было свежо и спокойно. Пока не замечалось ни осадки, ни крена. Но «Дед» беспокойно сказал:

— Ступайте к лодке. И будьте наготове. Скоро все пойдет быстро.

Они поднялись на крышу рубки, уперлись коленями в теплый надутый борт. Том бросил Изольду на резиновое днище.

— Не вздумай драпать, бестолочь.

Та присмирела.

Стали ждать. Непонятно, сколько времени прошло в этой лунной мгле. То ли пять минут, то ли полчаса. Пироскаф сильно осел и заметно накренился. Стал вздрагивать, в корпусе нарастало бульканье. «Похоже, будто дышит заболевший кит», — мелькнуло у Тома. На корме погасли две лампочки.

— Скоро уже, — сипловато пообещал «Дед Мазай». Верхняя палуба медленно приближалась к воде.

— «Дед», спустить флаг и вымпел? — спохватился Том.

— Ни в коем случае! Ведь я действующее судно.

Нижний край рубки коснулся воды. Надо было что-то сказать. И Том сказал:

— Пироскаф «Дед Мазай», прощай!

И Юга сказал:

— Пироскаф «Дед Мазай», прощай… — он тоже кашлял от слезинок (а кто здесь удержался бы?).

Пироскаф отозвался очень серьезно:

— Прощай, Том. Прощай, Юга. Я всегда буду ваш друг… — так и сказал: не «был», а «буду». Потом велел: — Сбрасывайте лодку.

Потому что рубка погружалась все быстрее, в двери и окна хлынули потоки. Том и Юга навалились на тугое резиновое тело. Широкая лодка с метровой высоты упала на воду. Ребята перебросили себя в ее овальное нутро. Сразу схватились за весла — помнили совет «Деда».

Когда отплыли на два десятка метров, крыша рубки была уже вровень с водой. Погасли все лампочки. Потом над рубкой сомкнулась вода. Тонкая мачта с повисшим вымпелом, с динамиком, перекладиной и антеннами плавно пошла в глубину. Том встал. Резиновое дно прогибалось, но стоять было можно. Юга тоже встал — рядом. Даже Изольда у их ног села столбиком. Том вспомнил про бескозырку. Поднес к околышу ладонь. Юга прижал ко лбу два пальца. Так стояли они, пока не исчезла под водой верхушка мачты с плоским деревянным клотиком. Вымпел на секунду вытянулся по воде и тоже исчез.

Какое-то время было тихо. Затем в глубине будто взорвался большой воздушный шар. Встал высокий всплеск, упал, на его месте закружилась воронка. От нее побежали волны, закачали лодку.

Том сел.

— Погребли… — сказал он. Юга тоже сел. В руке у него был мобильник.

— Зачем грести, Том? Я вызвал с пристани дежурный катер.

Читатель, наверно, обратил внимание, что автор на последних страницах все чаще стал называть своего героя не «Сушкин», а «Том». Потому что он, герой этот, сам в последнее время почти не думал о себе, как о Сушкине. Том, вот и все.

Том, с колечком в ухе.

Казалось бы, сейчас, когда поссорился с капитаном, когда не стало пироскафа, для имени «Том» осталось мало причин. Но во дворец, к капитану, Сушкин возвращался уже только как Том. Побитый, исцарапанный, полный сумрачной решимости мальчик в мятой бескозырке.

Он опередил вопросы Юги:

— К Поликарпу я пойду один. Присмотри за Изольдой.

— Давай, — наследник безбоязненно взял крысу на руки.

Том подошел к дверям капитанской комнаты. Светилась щель. Том надавил резную дверь плечом. Встал на пороге.

— Вот… — угрюмо сказал он. — Я пришел.

— Хорошо. Я ждал.

Капитан сидел у окна, погасшая трубка лежала на подоконнике. Лампа горела слабо, силуэт капитана темнел на туманно-лунном окне.

Том смотрел на силуэт и молчал.

— Ну, ты решил? — спросил капитан. — Подпишешь бумагу?

— Какую?

— Не ясно, разве? О том, что увольняешь меня с пироскафа.

— Нет пироскафа… — сказал Том в пол.

Капитан со стулом подъехал к столу, ближе к лампе. Помолчал. Попросил:

— Объясни. Как это «нет»?

— Мы с Югой вывели его в залив и открыли кингстоны.

Видимо, капитан поверил сразу. Сгорбился. Подпер дряблые щеки кулаками. Уткнул в Тома близко сидящие глазки. Спросил:

— Как это вы справились?

— А вот так… — у Тома закружилась голова, и он сел по-турецки у порога. Тоже подпер щеки.

— Том, зачем? — сказал капитан. — Чтобы отомстить? Кому? Киношникам? Мне? Себе?

Том уперся ладонями в пол. Вскинул голову:

— Да нисколько не хотел я мстить! Он сам попросил! Сказал, что доживает последние дни! И не хочет гнить! Сказал: «Я твой пироскаф, помоги мне»! И я помог. Ты капитан, а про его мысли не знал! А мне он сказал! И это правда!..

Капитан ладонями провел по лысине. Взял трубку и отложил.

— Я догадывался. Но я думал, что старик протянет еще немного.

— Он не захотел.

— Видимо, он прав. Наверно, так и надо.

Том толчком встал на ноги.

ПЯТАЯ ЧАСТЬ. СРУБИТЬ ДЕРЕВО

— Не вздумай! Вы что, сговорились бросать меня, да?! Сперва он, сейчас ты!

— Господи, Том! Да я-то тебе зачем? — выдохнул дядя Поль. — Капитан без парохода…

— Ты все равно мой капитан! Я тебя никуда не увольняю, вот!.. -Том почувствовал, что разревется (который раз за сегодня? Что за жизнь!).

— Ну, а что мы будем делать вместе? Как существовать?

— Хоть как!.. Парусную лодку построим! Или катер! Поплывем снова! Будем рыбу ловить! Или концерты давать на берегах! Будем жить в этих краях… Здесь же хорошие люди! Все! Даже адмирал Дудка!

Он встал перед капитаном Полем — весь в ржавчине, царапинах, чешуйках старой краски. Вцепился в подол водолазки (колечко стало горячим). Растопырил колючие локти.

Капитан Поддувало закашлялся и выговорил:

— Вот отправить бы тебя к Дудке, на воспитание. Чтобы всыпал по всей форме…

— Дядя Поль, не надо к Дудке! Всыпли сам!

— Да? И ты объявишь меня приемным папашей!

— Ага!

— Проходимец…

Том потоптался и объяснил:

— У меня же никого больше нет. Кроме тебя и Донби. Куда я без вас?

Он сказал необдуманные слова: «Никого больше нет». Получилось, что нет ни Юги, ни Кати.

Конечно, Том имел в виду, что нет взрослых, сильных, таких, у кого дети находят защиту и утешение — или у отца с мамой, или у других родных, или у тех, кто взял ребенка под свое крыло. В общем, тех, про кого можно сказать «семья». Но слова были сказаны неосторожно, их энергия (до сих пор не изученная физиками) скользнула в пространство, крылышком задела Югу и Катю. Казалось бы, чуть-чуть. У Юги разок тревожно толкнулся пульс. У Кати на полминуты заболело, как от царапинки, сердце. Ну и ладно. Будем надеяться, что страшного не случилось.

Дядюшка Поль посадил Тома на колено, прижал плечом к пропахшему капитанским табаком свитеру.

— Том… расскажи, как он ушел…

— Ладно… Только я снова пущу слезу.

— Наверно, я тоже… Давай позовем Донби. Чтобы тебе не пришлось рассказывать еще раз.

— Давай… А он где?

— Где-где… Наверняка парит наследника.

— Югу?!

— Тьфу! Яйцо греет…

— Ох… я не понял…

— Все боюсь: если не выведется птенец, вот будет трагедия.

— Я думаю, выведется…

Владислав Крапивин

Автор фото: Владислав Крапивин

КРАСНОЕ СЕРДЦЕ

Можно было ожидать, что после всех событий Том будет спать допоздна. А он проснулся рано. Лежал, смотрел в потолок с лепными загогулинами и вспоминал все, что случилось. На воспоминания как бы накладывалась картинка: речная глубина с пробившимися солнечными бликами и лежащий на песчаном дне старый пароход. Сквозь окна рубки и кают проплывают длинные, с алюминиевым отливом, рыбы. На позолоченной короне трубы дрожит зеленоватый блик. Иногда сквозь щели палуб выскакивают и спешат наверх пузырьки…

Конечно, было грустно. Однако в этой грусти не ощущалось безнадежной горечи и страха. Теперь, по крайней мере, Том знал, что он не один. И знал, как станет жить дальше.

Хотя и непонятного оставалось много.

Вошел капитан. Сел на край кровати.

— Хорошо, что не спишь. Есть важный разговор.

— Опять…

— А что делать? Их впереди еще немало. И прежде всего такой. Том, наверно, есть смысл все же не портить отношения с киношниками.

— Они обманщики…

— Ну, Том… Наверно, не больше обманщики, чем я. А ты ведь меня не бросил.

— Сравнил!

— Том, они обманывали не со зла, а по недомыслию. Думали прежде всего про кино, а не про мальчика Тома Сушкина. Фильм, кстати, жаль. Он почти закончен, осталось снять последние сцены, а тут мальчик дает им крепкого пинка.

— По заднице, — мстительно уточнил Том.

— Именно. Они потирают указанное место и остаются ни с чем. И мы заодно.

— Мы-то почему?

— Сообрази. Если фильм не закончат, никаких сумм от студии мы больше не получим. А сейчас у нас ни гроша. Если ты собираешься строить яхту или катер, это потребует ого каких денег. А у нас и на житье-то не осталось. Мы не можем быть вечными гостями его высочества, хотя он добрейший человек.

— Уйдем в пираты, — мрачно сказал Том.

— Том, я серьезно. Тебе учиться надо, лето не бесконечное.

— В Воробьевск не поеду!

— Тем более. А здесь у тебя даже школьных штанов нет…

Том помолчал, посопел, тронул колечко.

— Дядя Поль, а фильм-то о чем?

— Да детская фантастика. Вернее, сказка. Мол, есть мальчик, недовольный множеством всякого зла на планете. И вот узнает он, что на дальнем островке стоит гигантское черное дерево, которое впитывает в себя это гипертрофированное зло.

— Какое?

— Ну, сгущенное, собранное отовсюду. Увеличенное во много раз. Впитывает, хранит в себе, а потом выпускает обратно в атмосферу. Как выпускает в воздух яд дерево Анчар в стихах Пушкина. Не читал?

— Не-а. Не помню. А зачем выпускает-то?

— Чтобы зло на земле не переводилось. Многим это выгодно.

— Например, конторе ИИ…

— И не только…

— А мальчик-то при чем?

— А он должен это дерево срубить.

— А не отравится? Я вспомнил стихи про Анчар, нам читали!

— Сказка же. В сказках добро всегда побеждает зло.

— Не всегда, — надулся Том. — Оловянный солдатик расплавился. — И он почему-то вспомнил про Катю.

— Расплавился. Но сердечко осталось.

— И я должен буду это дерево рубить?

— Том, это же комбинированные съемки. Ты только подступишь к нему с топором. Или с бензопилой, не знаю. А дальше займется бригада лесорубов. Говорят, дерево особой породы. Чудовищной величины. Растет на диком островке, в заливе, и оплело этот остров корнями, как спрут. А высота метров сто… Вроде как секвойя.

— Как что?

— Секвойя. В Америке есть такие гигантские деревья, у них возраст около тысячи лет.

— А, я вспомнил!.. А не жалко рубить такое? Это же редкость!

— Оно сухое и мертвое. Только плодит вредителей.

— А ты видел его?

— Только в записи, на плейере режиссера. Но и на экране впечатление жуткое. Том, если ты согласен, тебя свозят, покажут. Придется тебе познакомиться с работниками студии. Их база на островке рядом с тем, где черное дерево.

— Неохота что-то знакомиться…

— А куда деваться-то?

— Наверно, вредные…

— Нет, что ты! Но… Оригинальные личности. Этакая творческая компания из трех особ. Да ты мог их случайно видеть. Когда был в гостях на пиратской базе! Они там отирались в музее. Круглый паренек, длинный мрачный дядя и экстравагантная дамочка.

— Какая?

— Необычного поведения и внешности. Дерганая такая и в камуфляже.

— Я видел! — сразу вспомнил Том. — Они еще непонятно так пялились на меня. Сразу не понравились.

— Ну, по первому впечатлению судить не следует.

— А я сужу, — упрямо возразил Том. — Я помню, как их зовут. Круглого — по-детсадовски, Вовочка, длинного — бабьим именем, Ефросиний (противно даже), а дамочку -совсем по-идиотски, Дульсинея Порфирьевна. Дядя Поль, скажи, может быть нормальным человек с таким именем?

— А почему нет? Вспомни Венеру Мироновну. Она же Афродита Нероновна. Замечательная женщина. Кстати, вчера звонила, передает привет.

— Пронюхает, что нет пироскафа, и сразу начнет салазки гнуть, чтобы меня в «Фонарики».

— Ты пока что на съемках.

— «Пока»…

— Том, не впадай раньше срока в депрессию.

— Во что?

— Ох, зануда… В уныние.

«А я и не впадаю», — подумал Том. Потому что помнил: есть наследник Юга с его твердыми обещаниями. Он тут же подумал, что пора позвонить Юге: как он там? Но мобильник рядом с подушкой ожил сам.

Это был не Юга. Звонила Настя, двоюродная сестра Кати. Том слушал полминуты. Вскочил.

— Дядя Поль, можно Донби отвезет меня на улицу Новых Сапожников? Катя заболела.

У Катиного крыльца деликатный Бамбало спросил:

— Том, тебя подождать?

— Не надо, бегите греть яйцо… Катя лежала в полутемной комнатке на узкой кровати с деревянными петушками. Под зеленой, с рисунком из листиков, простынкой. Песочные кудряшки были растрепаны на подушке, на желтых глазах-бабочках словно сложились крылышки. Но они раскрылись, когда Том заскочил с улицы.

— Катя, что с тобой?!

У изголовья съеженно сидела бабушка, старая совсем. А сестра Настя — чуть поодаль, на стуле.

Катя улыбнулась навстречу, совсем легонько. Настя поднялась.

— Том, сердце у нее. Говорит, что замирает. Голова кружится. Подняться надо, а она не может.

— Врача звали?

— Приходила из местной больницы тетенька, добрая такая. Сказала, что переутомление. И возраст неустойчивый. И нервы еще. Говорит: надо спокойно лежать и думать о хорошем.

— Катька, думай о хорошем! -сурово сказал Том.

Она снова слегка улыбнулась. Настя озабоченно объяснила:

— Том, она думает о тебе.

— Ну… а разве это совсем уж плохо? — растерялся Том.

— Нет, но она думает со страхом…

— Почему?! Кать, почему? Катя улыбалась виновато.

— Я скажу, почему, — сердито объяснила Настя. — Прямо скажу. Вчера вечером ей приснилось, будто ты уехал насовсем. Даже не зашел и не позвонил. И она давай: «А где Том, а что с ним?» И позвонить стесняется.

— Глупая, — сказал он. — Куда это я уеду? Ни с того ни с сего.

Он подошел, уперся коленками в кромку кровати.

— Ты чего это выдумала?

Она опять улыбнулась виновато.

— Совсем ненормальная, да? Если я уеду, с кем ты будешь петь про кораблик?

Она выговорила наконец:

— Я боялась: вдруг ты в свой Воробьевск… Сам тогда боялся.

— Юга же сказал: не выйдет!

— А если насильно?

— Ага! «Лос фигос»! — сейчас Том твердо знал: никто его не увезет. — Ну-ка, дай руки.

Катя послушно вытянула поверх простынки ладони. Том прижал их к щекам. «Холодные какие.» Катя вдруг шепнула:

— Можно потрогать колечко?

— Сколько хочешь.

Он-то знал, что колечко — не талисман, а «просто так». Или «почти просто так». Но если Кате кажется, что в нем какая-то энергия — пусть… Катины пальцы слегка затеплели. Колечко тоже.

В кармане застрекотал мобильник. Юга звонил.

— Том, что случилось? Донби прибежал, встрепанный, как с пожара.

— Катя заболела… Лежит и делает вид, что готова помереть… Врач говорит, что сердечная нехватка. Или как там.

— Том, ты балда!

— Ага!.. А почему?

— Надо было сразу позвонить! Ты у нее?

— Да!

— Сидите и ждите…

Том погладил кисти Катиных рук. Поднялся с колен и стал ждать -он понимал, что движется крепкая и скорая поддержка. Бабушка мелко перекрестилась.

Катя, кажется, задремала. В этой дреме и ожидании прошло минут пятнадцать. Потом с треском и выхлопами остановился у крыльца автомобиль старинного вида. С гербом Евро-Азиатского герцогства и красным крестом. Выскочил Юга. Помог выйти кудлатому седому старичку, который просто-напросто не мог быть никем, кроме как доктором. Это и был Отто Евгеньевич Брештук, недавно вылечивший тетю Сузи.

Отто Евгеньевич вошел в комнату и сказал:

— Так-с… — Затем сказал: — Тэк-с…

— И добавил: — Девочка, держись, ты еще не скоро умрешь. Но диагноз неясен. Всех присутствующих покорнейше прошу побыть в другом помещении. Даже вас, сударыня. — Он шагнул к бабушке и подставил ей согнутый локоть. Бабушка охотно вцепилась в него.

Все, кроме доктора и Кати, оказались в комнате со стоячими часами и фикусом. Сели и стали ждать. За фикусом, в клетке, чирикали какие-то птахи.

— Что с капитаном? Ты с ним говорил? — шепнул Юга.

— Говорил, — отмахнулся Юга. Потому что при чем здесь капитан? Причем все на свете? Главное -Катя.

Прошло время (какое?), и Отто Евгеньевич сказал через дверь:

— Юноша Том Сушкин! Соблаговолите пройти сюда.

Юноша соблаговолил. С замирающим сердцем.

— Присядь, Том, — попросил доктор уже другим тоном. Сам он сидел у Катиной постели, а Том приткнулся на стуле, где раньше ютилась бабушка.

— Том… — как-то очень аккуратно спросил доктор. — В нынешние дни ты не говорил ничего такого, что могло бы обидеть Катю? Или встревожить ее?

— Нет! Ничего! Катя, разве говорил?

Она тихонько помотала головой. Том виновато и старательно подумал.

— Если говорил, то нечаянно. Я не помню.

— Вот видишь, — сказал доктор Кате, — ничего не было, а у тебя царапина. Почему?

Она шевельнула губами:

— Не знаю…

— Будем принимать меры. Есть нетрадиционные методы медицины.

— Это как? — не удержался Том.

— Это просто… — доктор откинул простынку. Катя лежала в полотняной рубашонке с пуговками от ворота до нижней кромки. Пуговки были расстегнуты — видимо, доктор недавно осматривал девочку.

Теперь он распахнул рубашонку так, что открылась впалая ребристая грудь.

Том застеснялся и замигал, хотя, казалось, отчего бы? Ведь недавно купались за пристанью без всякого смущенья.

Доктор пощупал Катины ребрышки на левой стороне груди.

— Том, положи сюда ладонь. Так, чтобы слышалось сердце.

— Ой… — выскочило у Тома. И его собственное сердце запрыгало.

— Боишься, — понял доктор. — Жаль… Ну, ничего. Тогда сделаем иначе. Возможно, это к лучшему. — Он качнулся к двери. — Уважаемая Катина сестра! Вы взрослая девушка и наверняка пользуетесь губной помадой! Не так ли?

Послышались непонятные звуки: то ли вздохи, то ли хихиканье.

— Ну-с? — напомнил доктор.

— Я только изредка… — жалобно призналась Настя.

— Это неважно… Дайте скорее.

В дверь просунулась рука с блестящей трубочкой. Отто Евгеньевич, охнув, привстал, дотянулся, взял. Сдернул с трубочки колпачок. Толкнул дверь, чтобы впустила свет.

— Том, дай руку, — и нагнулся над Катей к Тому. — Не эту, левую. Разверни ладонь…

Том боязливо развернул.

— Держи твердо… — И скользким щекочущим кончиком доктор нарисовал на ладошке похожее на острую репку сердце (у Тома опять выскочило «ой»).

Доктор Брештук строго сказал:

Владислав Крапивин

Автор фото: Владислав Крапивин

— Мальчик, теперь ты больше не будешь бояться. Ты плотно приложишь это сердечко к Катиному, вот сюда. И постараешься, чтобы тепло перешло от одного к другому. Понял?

— Да… — выдохнул Том. И… прижал.

Ощутил легонький толчок.

— Бьется? — шепнул доктор.

— Да… Только чуть-чуть…

— Нужно усилить ритм. А для этого вспомнить что-то бодрое, детское. Какую-нибудь считалку, как в игре… Помнишь?

— Не-а! — перепуганно сказал Том. В самом деле не помнилось ни-че-го!

— Ладно, тогда я сам. Когда учился в первом классе (а это в самом деле в незапамятные времена имело место!), была у нас в ходу такая песенка-считалка. Я запою, а вы подпевайте. И без всякого смущенья. Помните, что это медицина!

Доктор вскинул украшенную седыми клочками голову и запел дребезжащим голоском:

Стук-стук, перестук,

Ехал поезд по мосту.

Колесо отпало,

Прыгает по шпалам.

Катя негромко засмеялась. А Том сразу понял, что не будет стесняться. Он словно увидел зеленое колесо, которое удрало от вагона и дурашливо скачет между рельсами, как по упавшей на мост лестнице. И даже показалось, что он помнит слова песенки.

И запел вслед за доктором, и Катя негромко запела:

Стук-стук, перестук,

Ускакало за версту.

Мы его догоним

На хромом вагоне.

— Том Сушкин, возьмись за колечко, — быстро сказал доктор. — Так хочет Катя.

Том правой рукой дотянулся до мочки левого уха. Это было непросто, но. Катя хочет, доктор велит — значит, надо.

Стук-стук, перестук,

Оживет сердечко.

У мальчишки в ухе

Вздрогнуло колечко.

И они дружно допели:

Стук-стук, перестук,

Едет поезд по мосту.

Насчитаем сто колес.

И не будет больше слез!

Вроде бы, совершенно пустяковая песенка. Но Катино сердечко под ладонью Тома теперь стукало в ровном ритме.

— Можешь убрать, — шепнул ему доктор.

Том спросил таким же шепотом:

— Она скоро поправится?

— Будем надеяться. Только не забывай ее.

Он с ума сошел? «Не забывай»!..

Доктор на две пуговки застегнул Катину сорочку, натянул простынку.

— А сейчас поспи. Будто в вагоне: стук-перестук.

— Ладно… — шепнула она. И желтые мотыльки сомкнули крылья.

— Том, посиди с ней минуты две, а потом гуляй. Только не забывай навещать.

— Ни за что…

Домой шли пешком. Том ступал почти, что на цыпочках, будто боялся разбудить Катю.

Юга спросил:

— Ты почему хромаешь?

— Я не хромаю. Это я… так… Юга пригляделся:

— А коленку-то где рассадил? Похоже, что кожа была содрана до крови. Том рассмеялся.

— Это не рассадил. Это я вытер об нее руку. — Он показал ладонь со следами сердечка.

Юга сорвал у забора лопух.

— Давай смоем. — У тротуара журчал в каменном желобке ручеек.

Том вымыл ладонь, а коленку не стал.

— Пусть пока будет так. На память.

Юга кивнул, он все понимал.

Том больше не хромал. Он виновато задышал и попросил:

— Юга, если я тебя чем-то оби дел, не сердись, ладно?

— Том, ты малость спятил от переживаний. Чем ты меня обидел?

— Не знаю. В детдоме говорили, что я ин-ди-ви-ду-а-лист.

— А не говорили, что ты… ладно, не буду.

— И это говорили…

— Расскажи наконец, как дела с капитаном. И с кино.

ТУРЕНСКИЙ ТОПОЛЬ

Главных представителей киностудии было трое. Были еще всякие ассистенты, но так, на втором плане. А трое — те самые, которых Том видел в музее. Обычно они ходили шеренгой — как пираты из фильма «Люди с черной каракки». Только в пиратском кино тройка была дружная и маршировала под залихватскую песенку, а Ефросиний, Вовочка и «камуфляжная» командирша постоянно конфликтовали. Похоже, что по творческим вопросам.

Студия называлась «Дульсинея-фильм». Точнее «Dulcineia-film». По имени той самой камуфляжной девицы. Она была владелицей студии, генеральным директором, ведущим режиссером, главным продюсером и кем-то еще, Том не запомнил.

При знакомстве с Томом она простецки сказала:

— Привет дорогой Гэ Гэ!

— Кто?! — возмутился Том.

— Это значит «главный герой»!

— С Гэ Гэ могли бы познакомиться и пораньше, — неулыбчиво заметил Том. — А то снимали из-под подола.

— Это особый творческий метод. Называется «Шмель».

— Между прочим, несколько ваших «шмелей» сожрал Донбамбало, — злорадно вспомнил Том. -Двумя клювами. Принял за настоящих.

— Это не страшно! Он потом их натурализовал.

— Что сделал?

— Выкакал, — мрачно объяснил главный оператор Ефросиний Штульц. — Записи сохранились.

— Ага, — кивнул Том. — Вид через страусиные перья. Из… того самого отверстия.

— Ты циник, — сообщил Ефросиний.

— А это что такое?

Оператор не ответил, а сценарист Вовочка запрыгал от смеха.

— Меня, между прочим, зовут Дульсинея Порфирьевна Тоболкина, — сообщила генеральный директор и ведущий режиссер. — Мой папа, Порфирий Тоболкин, очень любил Сервантеса, отсюда такое имя. Ты, кстати, читал «Дон Кихота»?

— А вы читали «Четвертое путешествие Эрибрано Пуха в скопление желтых звезд»? — и Том постарался покрепче запомнить название книги, которое только что придумал.

— Э… мембрано? Признаться, нет. Кстати, коллеги меня обычно зовут «фройлен Дуля». Мой дедушка был родом из Вены, и меня воспитывали в духе австрийской культуры. Музыка, немецкий язык и т. д. Можешь тоже звать меня фройлен Дулей и говорить «ты».

Том решил, что говорить ей «ты» не станет, а насчет имени заметил:

— Дуля это хорошо…

— Напрасно иронизируешь, майн либер кнабе. Не имя красит человека, а. У меня есть знакомый режиссер Пипкин, его фильм «Девушка из Нью-Крокодайла» взял гран-при на фестивале в Сан-Розарио. Ему дали премию «Серебряный кокос».

— А крокодайлу? «Серебряный Пипкин»? — не удержался Том.

Посмеялись все, даже мрачный Ефросиний.

Дуля сказала, что чувство юмора — неоценимое качество для главного героя.

— Хочешь посмотреть, что мы про тебя отсняли?

— Потом…

Сейчас Том торопился в столицу, навестить Катю.

Недавно ему и дяде Полю пришлось переселиться в щитовой домик на острове, где устроила базу киностудия. Остров был крохотный. Рядом торчали из воды еще несколько — похожие на зеленые кочки. И среди них, метрах в ста от кинобазы, островок с тем самым Деревом.

Казалось, великанское дерево встает прямо из воды. Том смотрел на него с непонятным чувством. Такое могучее, гордое и в то же время пугающее. Черная узловатая чаща, громадная древесная туча, в которой гнездятся злые силы.

Впрочем, о дереве он думал гораздо меньше, чем о Кате. Настоял, чтобы его возили в Герцоград каждый день.

Катя поправлялась, но не так быстро, как хотелось.

«Стук-стук, перестук…» — иногда шептал про себя Том. И помадную «кровь» с колена за несколько дней так и не смыл.

… А то, что про него наснимали, Том, конечно, посмотрел. И не знал, что сказать. Ну, плывут, ну поют, ну скачет он по палубам. И что? Здорово получилась только их с Катей песня. И, конечно, бой с пиратами. Совсем как по правде! А еще забавно вышло, как Донби удирал с краденым яйцом и потом перепирался с полицейским офицером. Но, в общем — беспорядочно, спутано, не разберешь, в чем смысл. И совсем непонятно, причем тут черное дерево.

Том так и сказал фройлен Дуле:

— А Дерево-то причем?

— Дерево еще не снимали. Завтра приступим к репетициям. Потом ты свалишь это чудовище, и сюжет сконцентрируется вокруг кульминационного момента.

— Какого момента?

— Самого главного, майн либер кнабе. Почему ты так часто переспрашиваешь?

— А я не воспитывался в австрийской культуре. Говорите по-русски, не буду переспрашивать.

— Ты все-таки очень сложное дитя.

— Детдомовский, — буркнул Том. Хотя давно уже чувствовал себя не детдомовским, а «дядиполиным».

— Тебе палец в рот не клади… Как ты будешь подступать к Дереву? С современной бензопилой или с традиционным топором? Только не спрашивай, что такое «традиционный».

— Я это знаю. А как подступать, не знаю. Мне надо посмотреть Дерево ближе. Вплотную.

— Это логично! Завтра поедем.

Продолжение следует.

Поделиться:

Оставить комментарий

Размер шрифта

Пунктов

Интервал

Пунктов

Кернинг

Стиль шрифта

Изображения

Цвета сайта