X

Владислав Крапивин. Тенька Ресницын и ЮЮ

  • 20.11.10
  • Редакция
  • 67 просмотров

Фрагмент из нового романа «Тополята»

Начало в N 211.

Дело было на уроке внеклассного чтения. Анна Евсеевна в тот раз не стала читать никакую книжку, а принялась рассказывать про свое детство. Оно, это ее детство, оказывается, протекало совсем неподалеку, на берегу пруда в Черемховском переулке.

— Какие были сады… Какие качели… Какие игры… Теперь никто уже не помнит, что такое «чижик», «двенадцать палочек», «вышибала»…

Народ протестующе зашумел: «вышибалу» знали.

— Ну и хорошо, — вздохнула Анна Евсеевна и добавила непонятно:

— Значит, не все потеряно…

— А в футбол вы играли? — подкинул вопросик любопытный Гарик Сорокин.

— Ну, разумеется! Тогда это в каждом переулке.

— Нет, я не про то, что в каждом, а именно про вас, — въедливо уточнил Гарик. Кое-кто захихикал. Но Анна Евсеевна отозвалась невозмутимо:

— И я играла. А что такого? Я была не хуже мальчишек. Бывало даже, что дралась. С соседом Борькой Сазоновым.

— А драться нельзя! — обрадовано завопил стриженный и конопатый Лех Семейкин по прозвищу Запал.

— Конечно нельзя. Но я поняла это позже и сразу исправилась. А тогда мне было всего десять лет.

— А мне тоже десять! А вы вчера хотели написать в дневник!..

— Но я же не написала… Поэтому сиди тихо. А однажды мы с этим Борькой и еще с тремя мальчишками отправились в плавание на плоту. Плот был с мачтой и парусом из мешков. Борька сперва не хотел брать меня, потому что плохая примета -«женщина на корабле», — и мы опять подр. поспорили. Тогда он взял. Только велел надеть резиновый надувной круг. Тут я не возражала, подчинилась морской дисциплине. И мы поплыли с ветерком вдоль берегов.

— И были приключения? — спросил Гарик Сорокин.

— Были. Но уже дома. Потому что соседи сообщили нашим родителям о плавании… Все равно никто из нас не жалел об этом путешествии, оно получилось восхитительным. И вообще, это было замечательное время. До сих пор помню наши старые кварталы. И жалею, что их снесли. Пусть меня критикует начальство, но я всем говорю, что нынешняя новостройка на берегу — будто кость в горле у города. Особенно торчащий выше всех дом. Небоскреб-инородец.

Теньке сперва послышалось: «Небоскреб и народец». В самом деле! Там живет его, Тенькин, Народец!

Потом он, конечно, понял, о чем сказала Анна Евсеевна. Однако то, что услышалось в начале, понравилось больше и запомнилось крепко.

Конечно, выросший над берегом Зуб — не подарок для города, зато маленькому Народцу в нем удобно, просторно и хватает места для приключений. Совесть у Теньки была спокойна. До той поры, пока Виталя не сказал про возможность обрушения. Но… скоро Тенька прогнал из души опасение. В конце концов, если эти тик… тек. тонические плиты миллионы лет лежали спокойно, с какой стати они начнут двигаться именно сейчас?..

Надо было вернуть велосипед Шурику. Тенька подкатил к дому, задрал голову к балкону второго этажа:

— Шу-урик!

Тот выглянул, кивнул:

— Сейчас.

Вдвоем они повели «Кузнечика» к «стойлу», то есть к сараям, где у здешних жильцов хранилось всякое имущество. Шурик запер «коняшку», вернулся и вдруг сказал:

— Хочешь, пойдем к нам?

— Зачем? — Раньше Шурик Черепанов никогда не звал его к себе.

— Ну… так. Мама пирожки с капустой жарит.

— Не-е… Я не хочу.

То есть пирожки это очень даже неплохо, но.

— Как я в таком наряде. Мама скажет: «Оборванец явился.» -Тенька пошевелил плечами с ветхими лямками комбинезона.

— Подумаешь! Не видала тебя мама, что ли?

Но одно дело, когда мама Шурика видела Теньку на дворе, среди потрепанной ребячьей компании, а другое — у себя дома, рядом с аккуратным, чистеньким сыном. Шурик-то был в летнем адидасовском костюмчике с лампасами и белыми трилистниками на синей блестящей ткани. В общем, такой, каким и полагается быть сыну институтского работника, который называется «доцент».

— Не, Шурик, я правда не хочу.

— Тенька вдруг почувствовал, что устал. Присел в одуванчики, прислонился затылкам к поленнице (тут всюду были сложены дрова, потому что в некоторых домах сохранились печки).

Шурик не уходил. Стоял в двух шагах и нерешительно смотрел на Теньку. И в Теньке тоже шевельнулась нерешительность… и виноватость. И чтобы она не царапала потом, Тенька выговорил:

— Шурик… ты это… извини меня.

Тот раскрыл коричневые глазища:

— За что?!

— Ну, потому что… недавно… мама сказала: «Чем в комнате торчать, попросил бы у Шурика велосипед и покатался…» А я ей: «Да ну, он жадина…»

— Почему? Я же.

— Ну, так сболтнулось. Слышал недавно, как ты не дал кататься Егорке.

— Ему же нельзя! Еще шов не зарос после аппендицита!

— Я и забыл про аппендицит. Да и вообще, брякнул сдуру… не обижайся.

— Да ладно тебе. О чем говорить… — пробормотал Шурик. Встряхнулся: — Подожди, я сейчас.

Он вдруг бросился к соседней поленнице, сложенной у кирпичной стенки. Ловко забрался по торчащим бревнышкам на гребень, покачался на краю. Гибкий, как маленький гимнаст из книжки « Гуттаперчевый мальчик». Похоже, что он, как и Тенька, ничуть не боялся высоты. Потом Шурик шагнул к стенке, покачал и вынул два кирпича. Что-то достал из открывшегося тайника, спрятал под рубашку. И плавно спрыгнул (просто слетел, как птица!) к Теньке. Присел на корточки. Оттянул на животе рубашку:

— Вот.

В траву упали плотные брусочки пенопласта.

Тенька… он и удивился, и засмущался: выходит, Шурик что-то знает?

А тот и не скрывал:

— Я видел два раза, как ты пускаешь кораблики. Издалека смотрел. И подумал: может, тебе такие кубики пригодятся. Да ты не бойся, я никому не скажу. Я же понимаю, что у тебя своя игра, для одного.

— Я не боюсь… — бор мотнул Тенька. И захотелось почему-то узнать: «А у тебя есть своя игра?» Но не решился. Поднял кусок пенопласта, потер о коленку. На ворсистой материи осталось белесое пятно. Тенька помусолил мизинец и провел им по пятну — появилась темная полоска. «Будто котенок мазнул хвостом…» -подумалось Теньке (у него иногда проскакивали в голове неожиданные сравнения). Тенька вскинул глаза на Шурика:

— Ты не знаешь, где можно достать кошку?

Шурик уточнил без удивления:

— Чтобы жила у тебя?

— Ну да. — Тенька снова потер пенопластом штанину.

— Если беспризорную, то не трудно найти. — Шурик подошел к вопросу со всей серьезностью.

— Но тебе ведь надо, наверно, не тощую, не грязную.

— Да хоть какую… — вырвалось у Теньки с неожиданной печалью.

— Я бы откормил. Главное, чтобы рядом сидела почаще.

— А… твоя мама разрешит?

— Конечно, не разрешит. сначала. А потом куда денется?

— Моя бы сказала: «Убирайтесь оба…» — грустно сказал Шурик.

— Ну, так это сначала. — повторил Тенька.

— А какую тебе надо? Котенка или уже большую?

— Да хоть какую… — опять сказал Тенька и чуть не добавил: «Только бы мурлыкала», но постеснялся. — Лучше бы молодую. Не совсем котенка, но и не полностью взрослую. Котята еще глупые, а пожилые. у них свой характер. Могут не привыкнуть к новому хозяину.

— А кого лучше? Мальчика или девочку?

— Да все равно. — «Лишь бы урчала, когда гладят.»

— А какой расцветки? — не отступал Шурик.

— Да не все ли равно! — В Теньке уже царапнулась досада на Шуркину дотошность. И, чтобы спрятать ее, он сказал: — Можно разноцветную. Я про такую читал в книжке писателя Куприна. Ее звали Ю-ю…

— Интересное имя, — одобрил Шурик. И пообещал: — Хорошо, Тень. Если увижу подходящую кошку, сразу тебе скажу.

Кошка вскоре появилась, но без помощи Шурика. И Тенька не стал называть ее «Ю-ю». Потому что к тому времени это слово для него приобрело другое значение. Совсем не ласковое.

ДЕРЕВЯННЫЕ ШАГИ

В понедельник пришлось идти на уроки в полном школьном костюме — в штанах со складками от утюга и в твердом, будто картон, пиджаке (он так и не обмяк за весь учебный год). И даже в белой рубашке с галстучком. Анна Евсеевна еще на той неделе специально пришла ненадолго «с больничного» и предупредила:

— Все должны выглядеть. На классный час к вам придут гости.

Третий «Б» заныл. Какой там еще классный час, он бывает по пятницам! И вообще, хватит мучить детей перед каникулами.

— Цыц, — добродушно сказала Анна Евсеевна. — Это распоряжение гороно. А если смотреть глубже и дальше, то не гороно и даже не министерства, а Организации Объединенных Наций. То есть ООН.

— ООН в Америке, а мы при чем? — не поверил конопатый Лех Запал.

— Добрались и до нас… — объяснила Анна Евсеевна с грустно-сердитой ноткой. И попросила: -На собрании, при посторонних, ведите себя воспитанно. Тем более что меня не будет, врачи еще не выписывают.

Значит, по-прежнему будет Зинаида Ивановна. Ну что ж.

Зинаида Ивановна была молодая, работала первый год. Она учила третий «А» и время от времени, в другую смену, заменяла Анну Евсеевну — когда ту одолевали всякие хвори или не менее важные дела. В общем, свой человек. И хороший тем, что на ее уроках можно было резвиться посмелее, чем у Анны Евсеевны.

Зинаида Ивановна провела урок математики (прямо скажем, через пень колоду), потом диктант. «Ох и грамотеи! Вот покажу ваши писания Анне Евсеевне, что она скажет…» — «А вы не показывайте!» — «А ты, Кропоткин, не пиши слово «кандидат» через «о». Такая образованная личность, а ляпаешь ошибки.» — «Я не ляпаю! Это от слова «кондовый», то есть «тупой». Сперва «кондидаты», потом депутаты. Вон, вчера по телеку…» — «Сядь, оратор. На следующем уроке всех спрошу стихи, которые задавала Анна Евсеевна…» — «А она не задавала!» — «Сорокин, не считай меня совсем дурочкой.»

Классный час был четвертым уроком.

Когда все расселись и даже малость притихли, ожидая неизвестных гостей, у Теньки вдруг екнуло сердце. Да, именно екнуло — перестукнуло, выбившись из ритма, и замерло на миг в нехорошем предчувствии. Потому что он услышал шаги.

Память об этих шагах сидела в нем с осени позапрошлого года. С тех дней, когда решалась (и чуть не сделалась жуткой) его, Тенькина, судьба. Потом, когда все осталось позади, память эта съежилась в комочек, притихла в дальнем уголке души и почти не просыпалась. Зачем ей просыпаться, если тех событий никогда больше не может случиться! (Скорее уж и правда сдвинутся тектонические плиты под Айзенверкенбаумом.) Но вот теперь память ожила, отозвавшись на далекий (для других неразличимый, наверно) деревянный стук.

«Туп… туп… туп…»

Так ходили по тоскливым учреждениям те самые тетки. Похожие на тяжелые колоды с деревянными лицами без губ. Ноги у них тоже были деревянные — бревна. И башмаки — утюги из дерева. И стучали они по паркетным плиткам в конторах всяких опекунских представителей, адвокатов, следователей и судебных приставов — там, где на жестких скамейках прижимался к маме восьмилетний Степан Ресницын. Ступали так, будто этими твердыми плитками были вымощены не только те казенные коридоры, а весь земной шар.

«Туп… туп… туп…»

Тетки и говорили деревянными голосами, в их словах была правильность обточенных кубиков:

— Мальчик, у папы тебе будет лучше. Там все условия.

— Нету там условий!

— …и он тебя любит.

— Не любит!

— Не спорь. А с мамой ты не можешь быть, ей надо лечиться.

— Врете!

Маме не надо было лечиться! Она и так после аварии отлежала два месяца в больнице. А теперь шрам на щеке зарос. Остались следы швов, но щека совсем не болела, мама это не раз повторяла, успокаивая Теньку.

… Мама работала помощником главного гримера в Драматическом театре имперского департамента культуры. Про нее говорили: «Мастер своего дела, талант». И она вообще была талантом, не только в профессии гримера. Ее даже приглашали иногда принять участие в спектакле, хотя и в маленьких ролях. Потому что она была красивая… А потом.

Группа артистов отправилась в соседний Железнодольск, чтобы дать спектакль в клубе завода «Хромпик». Артисты ехали в автобусе, а режиссер и мама в директорской «Волге». На обратном пути «Волга» зацепила встречный фургон и перевернулась. Водителю и режиссеру — хоть бы что, а маме разбившимся стеклом изрезало левую сторону лица. До костей.

Два месяца, пока мама лежала в хирургической клинике, Тенька жил в состоянии окостеневшего страха. «Лишь бы она не умерла…» Отец говорил, что мама не умрет. «Надо только, чтобы она преодолела себя, не впадала в отчаяние. Ну да, останутся следы. Но это же не смертельно…»

Они с отцом навещали маму, она старалась держаться бодро, ее глаза блестели среди бинтов. Тенька трогал бинты щекой и гладил маму по плечу. Один раз она не выдержала, всхлипнула:

— Была твоя мама красивая, а теперь станет… инвалид.

«Это же не смертельно», — хотел сказать Тенька, но слова были не его, а отцовские, и он сказал по-своему:

— Не будешь ты инвалид… потому что все равно будешь… моя.

Шрам оказался похож на отпечаток ветвистой красной молнии. И щека теперь казалась вдавленной внутрь. Но Тенька не боялся смотреть на щеку со шрамом. Он осторожно гладил ее и говорил:

— Ну и что? Мама, ты… все равно.

Мама — она же была мастер. Она знала, как работать с гримом и сглаживала шрам с помощью всяких кремов и красок. Он становился бледным, слабо различимым. Только вот вмятина на щеке никуда не девалась. Мама стала делать прическу, при которой часть волос гладким темным крылом прикрывала левую щеку. Все время так ходить было неудобно, однако если при гостях или в людном месте, то выглядело, будто специальная такая стрижка.

Но не все шло гладко. Из театра мама уволилась. Ей было трудно среди людей, которые раньше помнили ее очень симпатичной и веселой.

— Глупости это, — говорил ей отец. — Надо быть сильнее обстоятельств.

Мама отвечала, что так могут рассуждать пропитанные бензином авиатехники и запасные штабс-майоры (папа как раз и был таким). А она из другого теста. И стала домохозяйкой.

Но после шумной театральной жизни быть домохозяйкой оказалось трудно. Чтобы заглушить печали, мама раз-второй купила бутылку красного вина «Каберне», потом портвейна. А затем и чего-то покрепче. Это случалось обычно, когда отец уезжал в Светлокаменск, на авиаремонтный завод, в командировку. А уезжал он часто. Когда мама выпивала бутылку она делалась какая-то незнакомая. Бодро мурлыкала песенки, рассеянно гладила Теньку по голове, потом садилась к столу, подперев голову, и неподвижно смотрела перед собой.

— Мама, ты лучше ложись. -осторожно просил Тенька. Мама послушно ложилась лицом к стене и опять замирала. Тенька, тоже замерев, сидел у кровати. В горле вырастал колючий шарик.

А один раз она не сумела добраться от стола до кровати, опустилась на колени. Потом все-таки подползла к постели, упала на нее, свесила голову. Ее затошнило.

Перепуганный Тенька бросился в соседнюю квартиру, к знакомой тете Тасе. Тетя Тася долго пыталась привести маму в чувство, а потом вызвала неотложку.

Худой насупленный врач и пожилая медсестра сделали маме укол и компресс. Когда уходили, медсестра погладила всхлипывающего Теньку по голове и сказала тете Тасе.

— Довела себя. Хоть бы ребенка пожалела.

Отец, конечно, про все узнал. Закаменел лицом. О чем они с мамой говорили, Тенька не слышал, ежился в другой комнате. После этого мама целый месяц не брала в рот ничего такого. А потом опять.

Нет, были, конечно, и светлые дни, когда казалось, что все стало, как раньше. Втроем ходили в кино и зоопарк, сидели вечером у телевизора. Но потом. мама шла на кухню и чем-то звякала там. Уже не очень скрывала это от мужа и Теньки.

Запасной штабс-майор Ресницын был человек прямой и крепкий. Однажды он сказал:

— Для меня самое главное — работа. Я не могу разменивать ее на семейные драмы. Давай что-то решать.

— Что именно? — вызывающе отозвалась мама.

Ничего решать она не стала, только покрепче обняла Теньку, а он замер.

Отец все решил сам, подал на развод. Сказал, что оставит маме квартиру («и живи, как хочешь»), а они с Тенькой переедут в Светлокаменск, там, на заводе инженеру Ресницыну давно предлагают хорошую должность. («В конце концов, кто-то должен в Империи думать о ремонте самолетов».)

— Можешь ехать, — ответила мама. — Тем более что всем известно, кто там у тебя есть в Светлокаменске. А сын останется со мной.

— Степан поедет ко мне.

— Нет! — Тенька вцепился в маму.

Видимо, в этом «нет» была такая крепкость, что отец отступил от сына. Но не отступил от своих планов. Он снял комнату и стал жить отдельно. А маму начали вызывать на всякие комиссии и к судьям. Иногда с Тенькой.

С той поры Тенька возненавидел отца. Даже непонятно, как он мог с такой силой возненавидеть человека, которого недавно любил. А мама перестала пить (как потом стало ясно — раз и навсегда). И устроилась на работу в артель «Золотая нить» — там выполняли заказы для театра: шили костюмы, украшали узорами камзолы и шляпы. Делали и всякую другую работу: готовили на продажу в киосках коврики, скатерти, салфетки, халаты. Мама брала задания на дом. Руки у нее были волшебные, как у Золушки. Узоры на материи получались просто сказочные (так, по крайней мере, виделось Теньке). А еще мама поступила на должность вахтера при общежитии Торгового института. Общежитие было недалеко от дома, в бывшем особняке Карпухина. А вахта находилась в пристройке этого особняка. Можно было дежурить и шить одновременно. И за Тенькой присматривать нетрудно.

Но все эти изменения в маминой жизни оказались напрасными. Дело о разводе раскручивалось в разных судейско-адвокатских конторах, отец не хотел его прекращать. А при встречах с Тенькой говорил:

— Почему ты не хочешь ко мне? Будем жить по-мужски. Будем ходить в горы. Попрошу знакомых летчиков покатать тебя на самолете. Ты же не боишься высоты, а?

— Не хочу, — угрюмо отвечал Тенька.

— Но почему?

— Хочу с мамой.

— Вас же никто не разлучает навсегда. Ты будешь навещать ее. А она тебя.

— Я хочу с ней всегда.

— Маме надо лечиться. Ей придется подолгу лежать в больнице.

— Не придется. У нее все прошло.

— Если бы.

— Не «если бы», а прошло.

— Тень, давай договоримся по-хорошему. Суд все равно решит, чтобы ты жил со мной.

— И меня, что ли, не спросят?

— Детей не спрашивают.

— Дети, что ли, не люди?

— Не спрашивают, вот и все. Не положено по закону.

От обиды и злости начинало звенеть в голове:

— Значит, это паршивые, сволочные законы! И суд твой паршивый! Террористы!

— Это тебя мать таким словам научила?

— Ты научил! И твои гадские судьи!

— Пусть гадские, но они решат, никуда не денешься.

— Денусь! Убегу!

— Поймают.

— Пусть поймают! Снова убегу! У отца твердели гладко выбритые скулы.

— Снова поймают. И отправят в спецприемник для малолетних нарушителей.

— Убегу из приемника. Пускай хоть в наручники закуют. Или не стану ничего есть. — Он был уверен, что сможет сделать все это. Ради мамы.

Отец объяснил откровенно:

— Тогда тебя поместят в детскую психбольницу. А там с помощью уколов превратят в послушного, как тряпичная кукла, мальчика.

— Ты этого и хочешь, да? — сказал отцу второклассник Ресницын. Тот обмяк.

— Я хочу, чтобы мой сын жил со мной.

Они разговаривали на скамейке во дворе.

Желая разозлить отца (чтобы психанул и наконец, отстал от него), Тенька нагло сказал:

— Живи с тем, кто у тебя есть! Со своей бабой!

Отец не разозлился. Только мигнул белесыми ресницами.

— Нет у меня никакой бабы. Эх ты.

Лучше бы ударил и плюнул (хотя никогда пальцем не трогал). Но он встал и ушел, слегка согнувшись. Ну и ладно. Тенька решил, что на этом дело закончено. Оказалось, однако, что до конца далеко.

Были встречи с какими-то инспекторами, адвокатами, судьями. С «деревянными» тетками. Все уговаривали маму, уговаривали Теньку, как ему будет хорошо с папой. «А иначе — приют для трудновоспитуемых…» Седой мамин адвокат Борис Евгеньевич сказал одной такой «деревянной»:

— Посмотрите, это живой человек. А вы рассуждаете о нем, как о предмете мебели. Будто решаете, в какую квартиру поместить эту тумбочку. Почему вы не спрашиваете его?

— Потому что дети еще не в состоянии решать такие вопросы!

— А как быть с правами детей, которые вы будто бы защищаете?

— Именно защищаем. Не «будто бы». Мальчик, ответь, наконец, ясно? Ты хочешь жить у папы?

— Не-ет!!

В этот крик он вложил столько ярости и отчаянья, что все притихли. И Теньке показалось, что уж теперь-то его и маму оставят в покое.

Не оставили.

На судебное заседание в начале октября Теньку не взяли. Видимо, решили, что не о чем там его спрашивать, и так все ясно. А может быть, потому, что у него болело горло. Мама вернулась из суда под вечер, уже в сумерках. Глянула с порога мимо Теньки и виновато.

— Что? — с тоскливым ожиданием спросил Тенька. — Что решили?

— Да не все ли равно, что решили, — с ненастоящей бодростью отозвалась мама. — Не будут же нас разлучать силой. Думаю, с папой мы договоримся по-хорошему. Не захочет же он, чтобы. вот так. — Она говорила это и Теньке, и соседке тете Тасе, которая была у них в квартире, смотрела телевизор, а теперь вышла на порог.

— Ма… — в тихой панике выдохнул Тенька.

Мама прижала его.

— Да не бойся. Это все будет решаться еще не сейчас. Адвокат обещал подать протест.

Наверно, она и правда верила во все это: и что есть еще время, и что будет протест. Потому что на следующий день ушла на дежурство, оставив Теньку опять с тетей Тасей. Одного его оставлять она не решалась: могут обвинить, что бросает восьмилетнего мальчика без надзора.

Тенька со вчерашнего вечера успел успокоиться. Думал опять, что, наверно, все в жизни наладится. Ну, не могут же схватить его, как бездомного щенка, и утащить туда, куда он не хочет!

Оказалось, что могут.

ВЫСОТА

Около двенадцати часов позвонили в дверь. Сразу все охнуло внутри у Теньки.

— Не надо… — выдохнул он в спину тете Тасе, которая пошла открывать. Он сразу почуял, «кто там». Но она ничего не почуяла. Даже в глазок не глянула, открыла сразу. Потом объясняла: «Я думала, это твой папа пришел…» Пришел, конечно, не папа. В дверь вдвинулись две одинаковые деревянные тетки, крепкий дядька в белом халате и еще один дядька — бритоголовый, в похожей на мундир куртке.

— Квартира Ресницыных. — не то спросил, не то просто сказал бритоголовый прокуренный голосом. — Все как надо. — И кивнул остальным: — Приступайте.

— Ты Степа Ресницын? — обратилась к Теньке «деревянная» в пушистом розовом шарфике. Голос был такой, словно дубовую колоду попытались украсить ромашкой.

Тенька попятился.

— Мальчик, собирайся, — велела другая тетка. — Ты поедешь к папе.

— Папа… в командировке… — выговорил Тенька. Он знал от мамы, что сразу после суда отец срочно уехал в Светлокаменск. И теперь, говоря эти обыкновенные слова, он как бы цеплялся за остатки прежней обыкновенной жизни.

— Папа в командировке, — подтвердила тетка в шарфике (и в голосе ее уже не было ромашки).

— А ты сначала поедешь в больницу. Тебя обследуют. Это полагается при переселении в новую семью. Видишь, у тебя и горло завязано, похоже, что ангина.

— Не… по… — хрипло выговорилось у Теньки. А в ушах свистело, как от ветра.

— Оденьте мальчика… — тусклым голосом велел дядька в белом халате.

— Но он же болеет. Ему нельзя… — не сказала, а скорее пискнула тетя Тася.

— Вы его мать? — глядя мимо тети Таси, спросил бритоголовый.

— Я… соседка. Но я.

— Ну и не суйтесь, если соседка, — сказала тетка в шарфике. — Соседок нам здесь не хватало.

— Мы выполняем решение суда, — добавила другая.

— Но нельзя же так. Без спросу в квартиру. Без матери. У вас есть документы?

— Есть, но не для вас, — объяснил бритоголовый. Тетя Тася кинулась к тумбочке с телефоном:

— Я позвоню его маме!

— Стоять! — приказал бритоголовый. — Я сотрудник подразделения судебных приставов. И мама тут ни при чем. Даже хорошо, что ее нет.

«Разве может быть хорошо, если мамы нет?!» — Свист в Тенькиных ушах нарастал. А чужие слова пробивались сквозь него толчками.

— Лучше найдите ребенку одежду. Не ехать же ему налегке, — сказал тот, что в халате.

Тенька был одет по-домашнему: в колготках с рисунком из мелких звездочек, в махровых шортиках и пушистом свитере. Для простуженного ребенка в теплой комнате — в самый раз. А на улицу не потащишь.

Тетка в шарфике раздраженно сказала тете Тасе:

— Найдите же его одежду!

— Я… я здесь ничего не знаю.

Тот, что в халате, шагнул к Теньке (от белого полотна пахло поликлиникой).

— Где твои штаны и куртка?

Тенька шарахнулся, как от громадного таракана. Дядька взял его за плечо.

— Давай ищи… А-а-а!!! Никогда никого Тенька не кусал.

Даже в голову такое не могло придти. Но сейчас он вцепился зубами во влажную, воняющую спиртом руку с отчаянной силой. И отлетел от яростного толчка. И вскочил. И ударом спины вышиб наружу балконную дверь.

Весу-то в нем было, как в скворченке, но он вышиб. И в охватившем его холодном запахе осенних листьев почуял, что с этого мига началась другая жизнь. Совсем другая.

Во-первых, пространство вокруг сделалось удивительно большим. И в этом пространстве не было для Теньки никакого страха. Отчаянье было, злость, сжатые слезы, но не страх. Он и раньше не боялся ни высоких крыш, ни полетов на качелях, ни беганья по кромкам заборов, ни прыганья в тонких ветках тополиных верхушек. Не раз получал от мамы полновесные шлепки («Обезьяна бессовестная, уморишь себя и меня!»). Но только посапывал, протирая «воспитательное» место.

Но тогда была обычная безбоязненность, а теперь полное бесстрашие. Потому что страшнее того, что надвинулось, произойти уже не могло. Сейчас это был совсем иной Тенька. Готовый на все. Если отберут от мамы, все равно он не станет жить. Колыхание пустоты под балконом и вокруг не пугало ни капельки. Спиной вперед он прыгнул на перила, покачался над желтым от октябрьских кленов двором. Увидел в распахнувшемся дверном проеме белые лица, круглые глаза и рты.

— М-ма… ма-маль… мальчик не надо. Снимите его. Осторожно… — и никто не двигался.

Попробовали бы только!

Пустота гудела вокруг, и в этом гудении было горькое торжество. Второклассник Степан Ресницын сказал плоским бледным рожам:

— Только суньтесь, гады. Я прыгну вниз. Будете отвечать.

— М-ма… Маль.

— Тенечка. — (Это тетя Тася. А зачем открыла дверь, дура!)

Тенька переступил тоненькими, со звездчатым рисунком, ногами, размотал с шеи бинт, бросил за спину. Помахивая ладонями, прошел по перилам до края балкона. Сделал шаг влево, к стене, и прыгнул на карниз.

Раньше он бы не решился на такой трюк, но теперь даже ни на миг не замер. Карниз, тянувшийся под всеми окнами этажа, был узкий. Чуть шатнешься — и прощай равновесие. Но Тенька не шатался. Да и ветерок помогал — словно подталкивал мягкой ладошкой между лопаток. Прижимаясь грудью то к штукатурке, то к стеклам, Тенька продвинулся к другому балкону. Это был балкон тети Таси. Тенька снова вскочил на перила.

Он понимал, что нет смысла пытаться проникнуть в квартиру. Вся орава наверняка сейчас ворвется туда с лестничной площадки, ухватят его в четыре охапки. Но с балкона уходила в пустоту толстая доска. Ближний конец ее был зажат под крепким порогом балконной двери, а дальний нависал над двором в двух метрах от перил. Тетя Тася иногда вывешивала на этой доске выстиранные половики.

Щуплый пацаненок был ничуть не тяжелее набухших, сплетенных из тряпичных жгутов половиков.

Доска кончалась в метре от верхушки векового клена. Тенька легко спрыгнул на доску. Она запружинила. Но и это оказалось не страшно. Тенька ощущал себя хозяином пространства. Он, легко балансируя, пошел к дереву. Сзади что-то сдавленно голосили.

Тенька словно впитал в себя упругость доски. Снова покачался, соразмерил свою махонькую тяжесть с ритмом размаха и кинул себя в пахучую листву кленовой верхушки. В чащу желтых разлапистых ладоней и сухих крылатых семян.

Продолжение следует.

Поделиться:

Оставить комментарий

Размер шрифта

Пунктов

Интервал

Пунктов

Кернинг

Стиль шрифта

Изображения

Цвета сайта