X

Владислав Крапивин. Тенька и Лиска

  • 11.12.10
  • Редакция
  • 61 просмотров

Фрагменты из романа «Тополята»

Продолжение. Начало в NN 218, 226.

А гулять по Айзенверкенбауму Дед-Сергей не любил. Говорил, что от прежнего Колыбельцева не осталось ничего…

— Испоганили город чиновничьи души. Только и сохранилось, что наша аллея…

На приглашение Шурика и Теньки Дед-Сергей отозвался охотно. Украсил себя старомодной панамой, облачился в просторную белую рубаху и прихватил отполированную клюку. Ну, настоящий старый профессор на отдыхе (каким он и был в самом деле).

Вышли на Косу. Дед-Сергей — высокий, костлявый, длинноносый — шагал бодро и широко. Рубаха болталась на нем, как повисший вдоль мачты парус. Дед клюкой показывал то на одно, то на другое дерево.

— Это вот — мой одноклассник Матвей Кокошкин. Летчиком стал. А в семьдесят втором испытывали новую машину и не дотянули до посадочной полосы. Как в песне про Серегу Санина. Слышали такую?

Шурик и Тенька покивали.

— … Вот Галка Соломчук. Известная журналистка в матушке-столице, виделись в прошлом году. Рассказывала, как на митинге подралась с помзоповцами, которые хотели отобрать у нее фотокамеру.

— Сейчас надо говорить «с попзоповцами», — хихикнул Шурик. И был прав. Год назад имперскую милицию переименовали в полицию. Поэтому «Подразделения Особой Милиции для Защиты Общественного Порядка — ПОМЗОП превратились в ПОПЗОП.

— Хрен редьки не слаще, — сказал Дед-Сергей.

— А камеру не отобрали? — спросил Тенька.

— У Галки-то? Ха… А вот Мишка Звонарев. Он был третьеклассником, когда мы уже кончали школу. На концертах выступал, пел, как жаворонок. Потом стал скрипачом.

— Наверно, известным? — почтительно уточнил Шурик.

— Может, стал бы известным, талант ведь. Да водка сгубила. Жена его бросила, уехала с каким-то вертихвостом, он и сорвался.

В Теньке напряглись тревожные жилки.

— А вон того великана посадил Дмитрий Ворошенко. Тоже был из нашей школы, только гораздо старше. Воевал, четыре ордена Славы принес домой.

Чтобы погасить дрожанье тревожных струнок, Тенька быстро спросил:

— Сергей Сергеич, а почему тополя сажали разные люди? Ну, из разных классов. Как они вместе-то собрались?

— Не только из разных классов, а даже из разных школ. И техникумов. Да ведь мы тогда уже были не школьниками, даже не студентами, я за год до того защитил диплом. Случился в Колыбельцеве субботник в честь двадцатилетия Победы. Победу тогда снова начали праздновать после долгого перерыва. Народу высыпало на улицы… Я уже не жил здесь, но приехал к родителям в гости. Пошел к своей школе, а там людей полно — и знакомые, и незнакомые. Но в тот момент все сделались, как друзья. Накануне прокатилась по улицам могучая гроза (все говорили — «отголосок войны»). Тополей наломало столько, что везде груды сучьев. Мы и решили — пойдем на Косу, посадим аллею. Тополиные сучья, они ведь легко пускают корни, превращаются в деревья. Ну вот, взяли у школьного завхоза лопаты (поклялись, что вернем) и пошли. Человек двадцать. А по дороге к нам прибилось еще столько же. Вырыли ямы, вкопали сучья, которые потолще, попрямее. Постояли, вспомнили друзей.

— Хлебнули, небось, из горлышек… — храбро вставил Шурик.

— Александр, ухи надеру. Ну, может, кто и хлебнул маленько ради праздника. Потом кто-то раздобыл картонки, сделали таблички со своими именами, привязали к тополятам, которые посадили. Обещали приходить сюда в каждом году, в майские дни. Ну и приходили, кто мог. Я тоже был несколько раз. Картонки, конечно, пообветшали, пообрывались, но кто-то, говорят, сделал полный список тополей. Только вот не знаю, кто. А сам я уже все не помню, лишь некоторые.

Он подошел к тополю, который был в двойной обхват — Шурика и Тенькин.

— Мой…

С тополя слетали пушинки. И с других — тоже густых и высоких -летел пух. Он щекотал Теньке переносицу. Тенька сморщился и засмеялся. Тревога улетела. По Аллее Ветеранов пробежал ветерок, пух закружился, взмыл.

— Уф… — Шурик помахал руками.

— Можно стало дышать. А то, как в кочегарке.

Дед-Сергей скользнул по нему и по Теньке бледно-коричневыми глазами.

— В годы моего пионерского детства, когда я гулял в таких штанишках, как на вас, мне в голову не приходило жаловаться на жару. Мы впитывали солнце, как Божью награду.

— Пионеры не верили в Бога, — заметил Шурик.

— А награду впитывали…

— Ну и сейчас гулял бы и впитывал, — посоветовал Шурик. — Нынче взрослых дядек в шортах не меньше, чем пацанов.

— Гулял бы, да только… вы не видели мои ноги. На венах синие узлы величиной с кулак. Нет уж, братцы, каждому овощу свой маринад.

Они прошли мимо тополя, под которым устроились с бутылкой кока-колы длинноволосые парень и девушка. Они проводили старика (а заодно и мальчишек) уважительными взглядами. Дед-Сергей вдруг оглянулся.

— Скажите, юные коллеги, нельзя ли где-нибудь поблизости раздобыть мороженое?

«Юные коллеги» не удивились.

— Маша, дай мобильник! — И парень весело закричал в телефон: -Валентин, ты где?.. Ты на колесах? Раздобудь немедленно три пломбира или эскимо и жми на Косу!.. Да не нам, а Сергею Сергеичу Черепанову и его внукам!.. Давай!

Дед-Сергей, кажется, смутился.

— Не ожидал такой популярности. Мы с вами встречались, молодые люди?

— Зимой. Вы приезжали на семинар в Институт связи.

— Весьма признателен… Мы будем вон там, на оконечности Косы.

Пришли к станции. Никого поблизости не было. Любители купания, даже ребята, предпочитали ездить на Верх-Сарайское озеро: там и песок на пляже, и вода почище, и будочки для переодеванья. Да к тому же народ школьного возраста с папами-мамами разъезжался на лето из бетонного Айзенверкенбаума. Кто побогаче — в Турцию, в Таиланд и на Багамы, кто «так себе» — на дачи к бабушкам-дедушкам. Те, кому совсем не повезло, томились в городских и загородных лагерях. Даже на Макарьевском и Карпухинском дворах детское население сократилось раза в два, хотя там народ летом не скучал.

Дед-Сергей, покряхтывая, устроился у кирпичной стены.

— В прежние времена здесь берега были усыпаны загорелой ребятней, — вспомнил он.

— Ага! — подтвердил Тенька, стряхивая штаны и рубашку. — Анна Евсеевна рассказывала, как она плавала на плоту с пацанами. — И с разбега плюхнулся в воду.

ПЕСНИ ДАВНИХ ЛЕТ

В этом году купался Тенька первый раз. Несмотря на жару, вода вовсе не казалась прогретой. По крайней мере, не «как молоко в духовке». С непривычки Тенька даже задрожал. Но через минуту привык, и они с Шуриком долго барахтались, брызгались, кувыркались и верещали. Тенька наглотался воды. У него щекотало в горле и щипало в носу — так же, как в давние времена, когда.

Да, когда они с отцом два года назад купались на дальнем пляже Верх-Сарайского озера, на полуострове Болтун, рядом с которым были широкие отмели, поросшие рогозом. Здесь, у Косы, рогоза не было, но Теньке вдруг показалось, что он чувствует сладковатый запах узких листьев.

«Папа, давай наломаем стебли с головками! Будут копья!.. »

Они нарвали десяток упругих стержней с тяжелыми бархатными наконечниками, начали метать их друг в друга. Тенька попал отцу в живот, папа согнулся, сделал вид, что пробит насквозь, свалился на песок, дрыгнул ногами и замер. Тенька малость испугался.

— Папа, ты чего?..

Отец ухватил его в охапку, зашел в озеро по пояс и кинул завизжавшего Теньку в воду.

Неужели такое когда-то, в самом деле, было?…

Случались такие веселые моменты не часто. Отец пропадал на работе. Жил, отгороженный от всех своими заботами. Бывало, что Тенька сутками не видел его, а если и видел, то усталого и молчаливого. Но ведь случалось и хорошее! В зоопарк ходили, в лес ездили вместе с мамой, устраивали борьбу на ковре. Отец рассказывал про самолеты, про парашютные прыжки.

— Первый раз жутковато перед прыжком. А потом привыкаешь.

— А почему жутковато?

— Ну, высота же…

— А я не боюсь высоты.

— Знаю. Ты герой…

Тенька любил отца? Да, в те времена любил. Но маму любил больше. То есть иначе. Он просто был ее частичкой. И после того, что случилось, отец сделался не своим. Злость и обида скоро стерлись, но осталось колючее опасение, словно в отце затаилась угроза. Не сильная, но постоянная.

Недавно, в последний день школьной поры, Тенька встретил отца на улице. Шел с выпускного утренника и вдруг услышал знакомый хрипловатый голос:

— Эй, Степан Васильич… Притормози.

Отец стоял на краю тротуара — высокий, с провалившимися щеками, с глубоко сидящими глазами под светлыми кустиками бровей. В серой рубашке с погончиками.

Тенька встал и напрягся. Ну, не убегать же.

— Здравствуй, — сказал отец.

— Здравствуй, — сказал Тенька, глядя на его коричневые башмаки.

— Судя по всему, рассчитался с третьим классом?

— Да…

Краем глаза Тенька видел на асфальте свою тень (Тень-Теньку), и она готова была рвануться в сторону.

— Ну и как? — спросил Василий Михайлович Ресницын.

Тенька быстро глянул ему в лицо. Вернее, на подбородок.

— Что «как»?

— Какие оценки?

Тенька шевельнул плечами.

— Всякие…

— Небось, троечки? — Это он без упрека, весело даже: дело, мол, поправимое.

— Ага. По математике и пению…

— По пению-то за что? Вроде бы ты голосистый малый.

Тенька опять повел плечом Отец скользнул по нему взглядом.

— Я вижу, носишь мой подарок…

— Ношу… — выдохнул Тенька. Мол, куда девать-то, не выбрасывать же.

— Похоже, что впору…

— Нормально, — сказал Тенька и колупнул кроссовкой асфальт.

— А я приехал по делам, в Управление, и решил: дай пройду мимо школы, вдруг увижу Степана. И вот, повезло.

Тенька промолчал. Отец тоже помолчал и спросил:

— Что будешь делать летом?

— Не знаю… Книжки читать. Маме помогать на вахте. Может, лодку с Виталей и с пацанами построим…

— Он по-прежнему опекает мелкое население?

Слово «опекает» царапнуло, напомнило слово «Опека».

— Не опекает, а помогает по-всякому.

— Слушай, а может, приедешь в Светлокаменск? Хоть на недельку.

— Зачем? — сказал Тенька в сторону.

— Ну… погуляем вдвоем. Свожу на аэродром, прокачу на самолете.

— Нет. Страшно, — заявил Тенька с еле заметной насмешкой.

— Но ты же не боишься высоты.

— Я не высоты, а что будет укачивать.

— С чего ты взял? Ведь ни разу еще не пробовал!

— Вот и не хочу… Лучше я здесь, на велике.

— Разве он у тебя есть?

— Ребята дают покататься…

— Слушай, хочешь, пришлю велосипед? В точности по твоему росту.

— Не-а. Тут есть… Шурик Черепанов. Мы с ним вдвоем на одном. Привыкли.

— А ты кремешок…

— Чево? — сказал Тенька.

— Ничего. Так… Ну, почему ты не хочешь ко мне в гости? Хоть на пару дней!

«Потому что ты изменник. Бросил маму в самые трудные дни…» Но сказать это было все равно, что протолкнуться сквозь непролазную репейную чащу. И Тенька проговорил:

— Тебе, наверно, и без меня не скучно… с тем, кто у тебя там.

Отец не рассердился. Только плечи обмякли, руки повисли, длинные такие.

— Не мели чепуху. Я живу один… «Ну, так тебе и надо…»

Но Тенька не сказал и этого. Не потому, что испугался. А потому, что вдруг почуял: это будет вроде как нечестный удар. Может, и правда отец живет «без никого». Конечно, сам виноват, но… тьфу, какая дурацкая штука эта взрослая жизнь.

Хотел сказать «папа, я пойду». Но «папа» не выговорилось.

— Я пойду…

— Ладно, шагай… Может, хотя бы позвонишь когда-нибудь?

— Ага… — сказал Тенька, зная, что не позвонит. Отец шевельнул рукой, словно хотел потрепать его по голове, но не решился. Тенька легко качнулся в сторону. Еще раньше качнулась его тень, и они (Тенька с тенью) быстро пошли по краешку асфальта. Кто-то стал бегом догонять их, и почудилось, что Танюшка Юкова. Но ведь она уехала накануне. И оказалось, что это Шурик.

Они накупались, пожарились на солнцепеке, окунулись опять. Было хорошо. Даже высотки с торчащим в поднебесье Зубом не казались уродливыми. Освещенные полуденными лучами, они сейчас были похожи на желтоватые скалы из фильма «Забытая планета». Черные окна искрились, будто проблески слюды.

Наконец отправились домой. Вернее, к Витале: чтобы узнать, нет ли каких-нибудь новостей или интересного дела. Может, он уже раздобыл доски и фанеру для лодки? Дед-Сергей пошел с Шуриком и Тенькой. Виталю он хорошо знал и не меньше ребят любил бывать в дворницкой, где всегда прохладно и уютно.

Виталя называл дворницкую французским словом «Кокпит». Это означало «петушиный ящик». На старых парусных кораблях так именовали кормовой кубрик, в котором обитали гардемарины-практиканты. Народ был юный, задиристый, гвалтливый. Старые моряки приклеили им прозвище «петушки» — отсюда и название кубрика. И понятно, что в дворницкой «петушков» тоже хватало.

Кокпит похож был и на кладовку, и на мастерскую, и на боцманскую каптерку, и даже на музей. По стенам висели спасательные круги, мотки веревок, велосипедные колеса, шины и разноцветные подносы. На полках стояли банки с краской, паяльные лампы, мятые самовары и старинные бутыли. Громоздилась пирамида ржавых касок разных времен и фасонов. По углам на специальных подставках торчали лопаты, метлы и грабли — можно было в один миг расхватать их и пустить в дело.

В дворницкой постоянно паслись посетители — и завсегдатаи вроде Теньки, Шурика, Лампионовых, Жоха и Эвелины, и всякий другой народ, вроде пацанов с Карпухинского двора (Тенька не всех даже помнил по именам, но знал, что они хорошие люди — плохие к Витале не ходили). И сейчас тоже было многолюдно. Сидели на верстаке, на скамейках и чурбаках.

Среди коловоротов и ножовок висела гитара (появилась недавно). Очень обшарпанная, с выцарапанным на корпусе носатым улыбчатым полумесяцем. Дед-Сергей пригляделся и попросил:

— Дай-ка, голубчик…

Виталя снял и дал.

Дед-Сергей сел на чурбак, погладил гитару, прошелся узловатыми пальцами по струнам.

— Если не обманывают меня старые глаза, этому инструменту лет пятьдесят.

— Типа того… — почтительно согласился Виталя.

— И помнится мне, что когда-то она принадлежала Якову Михайлычу Бирману, моему соседу по здешней квартире. Мы под нее пели, когда собирались, чтобы вспомнить школьные времена.

— Так оно, — сказал Виталя. — А когда Яков Михайлыч уезжал в Хайфу, оставил ее на память моей бабушке. А она потом подарила мне.

— Жаль, что гитара не магнитофон. — Дед-Сергей погладил облупленное дерево.

— Почему жаль? — строго спросил маленький Егорка Лесов. Он сидел на верстаке рядом с Эвелиной Полянской.

Дед-Сергей объяснил:

— Потому что не хранит в памяти песен, которые пели в давние времена.

Хулиган-семиклассник Жох спросил с дерзкой ноткой:

— О комсомольской юности? Эвелина крепко двинула его гладкой коричневой ногой.

Дед-Сергей не рассердился на Жоха. Кивнул:

— В том числе… Но не только… Например, вот такие. — Он взял аккорд и пропел сипловатым баском:

Наш не слышен шаг, не колышутся лианы,

Теньке показалось, что открылась книжка про дальние страны и дохнуло нездешним ветерком, запахом тропических трав. И тревогой.

— Это про что? — вырвалось у него.

— Кажется, это Киплинг. Про колониальных солдат на Мадагаскаре… — объяснил Дед-Сергей.

— А дальше? — спросил кто-то из дальнего угла.

Дед-Сергей спел еще пару куплетов.

Осторожней, друг, ведь никто из нас здесь не был —

Помолчали. Никто не хотел вступать в колониальные войска и завоевывать Мадагаскар. Но ощущение опасности, от которой может спасти только надежный товарищ, накрыло всех молчаливой серьезностью. Игорь и Витя Лампионовы придвинулись к сумрачному Жоху. Эвка Полянская обняла за плечо Егорку. Шурик Черепанов тихонько задышал у Тенькиной щеки. Несколько мальчишек с Карпухинского двора — Славик Саночкин, Максим Полянов, Данька Сверчок — подобрались от дверей и сели у ног Дед-Сергея.

В тишине угаснувшей суровой мелодии словно жило еще эхо:

… Осторожней друг, тяжелы и метки стрелы

Егорка вдруг спросил из-под Эвкиного локтя:

— Сергей Сергеич, а вы, может, знаете песню про Гавроша? И про маленький тополь.

— Что? — нервно удивился Дед-Сергей. — А, да… Помню. Тоже была наша песня. А ты откуда ее знаешь?

— Папа вспоминал. Но он знает всего четыре строчки: «Срублен маленький тополь, а зачем — не поймешь. Он лежит на обочине, как убитый Гаврош.»

— Да… — кивнул Дед-Сергей. — Только немного не так. А вот так. — И запел не прежним баском, а высоким, почти мальчишечьим голосом:

Тополек — тонкий очень,

Струны погудели и умолкли.

— Ни фига себе… — проворчал Жох. — Это вам не группа «Лысый кенгуру». Чегой-то цепляет не по-нынешнему.

— Да… — хмуро согласился Дед-Сергей. — Цепляет «по-тогдашнему». Начало шестидесятых. Мой однокурсник сочинил, Валя Заславский. По горячим следам.

Никто не знал, что за «горячие следы» были в ту бесконечно далекую пору. И никто не решился спросить. Лишь Виталя помолчал и сказал:

— Новочеркасск… Да?

— Оно так… — согласился Дед-Сергей. Оглядел народ, поставил гитару у ног, согнулся, уперся щетинистым подбородком в гриф. — Долго про те дела история молчала, но теперь уже не секрет. Детям полезно знать.

— Дед, что знать-то? — нетерпеливо сказал Шурик.

— В шестьдесят втором году прошлого века. Считалось, что стоит счастливая социалистическая пора, а только стал в магазинах пропадать хлеб, начали расти цены, голод подступил нешуточный. А по радио кричали, какая у нас прекрасная жизнь. И вот в городе Новочеркасске поднялся народ. Не так, что бы совсем бунт, но вроде того. А власти вызвали войска. Велели открыть огонь по безоружной толпе. Не знаю, понимали те парни, в кого стреляют, или нет. Может, думали, что присяга превыше всего. Сколько там людей насмерть положили, я не помню. Десятка два или три. Однако самое страшное вот что. Говорят, первый залп велено было сделать над головами, и пришелся он по деревьям. А на деревьях-то полно любопытных мальчишек. Ну, они и посыпались, как переспелые груши — кто с перепугу, кто раненые, а кто и неживые. Рассказывают, что один майор, когда увидел это, прямо на месте пустил себе пулю в висок. Но не все майоры такие.

— Остальные стреляли? — в тишине спросил Егорка Лесов.

Дед-Сергей не ответил, было ясно и так. Он сказал:

— Мы, студенты здешних институтов, были тогда на военных сборах в Сухой Елани. И туда дошли эти слухи, хотя, конечно, ни слова не было ни по радио, ни в газетах. Шумно возмущаться тогда было нельзя, роптали глухо, в палатках и на опушке. А потом Заславский сочинил вот это. И стали петь, собираясь в кружки. И не очень опасались. А что? Ведь не было в песне этой ни про Новочеркасск, ни про убитых ребятишек. Но офицеры все же почуяли что-то. Однажды подполковник Семенов, с нашей военной кафедры, подошел, прислушался. «О чем поем, товарищи курсанты?» Сначала примолкли, а потом прорвалось. Выложили все, что знали. Бывают минуты, когда уже не страшно. Семенов послушал, молча, а как узнал про застрелившегося майора, сказал негромко: «Я бы тоже…» И ушел. Хороший был мужик, скоро его отправили в запас.

И опять наступило молчание. Что тут скажешь? Наконец подал голос Жох:

— Ладно хоть, что нынче не стреляют. Обычно дубинками орудуют.

— Как в Заозерске, — вспомнил Максим Полянов.

— Менты стреляют и сейчас, — вставил Данька Сверчок. — Но больше по пьяному делу.

Милицию переименовали в полицию, но храбрых воинов с дубинками по-прежнему именовали ментами. Или ментухаями.

Егорка Лесов неожиданно спросил:

— Сергей Сергеич, значит в Ново… в том городе было восстание?

— Восстание, это когда с оружием, — вздохнул дед Шурика. — А там люди были с голыми руками.

Виталя вдруг насторожился.

— Ни слова о политике! Сюда движется моя будущая супруга Алена Гавриловна. Сейчас будет давать нам разгон.

Алена не стала давать разгон — ни Витале, ни его друзьям, только сказала не очень ласково:

— Звонил твой подозрительный приятель по кличке Доцент. Говорит, что у тебя телефон молчит.

— Разрядился паразит… А что он сказал?

— Кто? Паразит?

— Доцент!

— Сказал, что он и его не менее подозрительные приятели раздобыли для тебя фанеру. Скоро привезут.

— Это для лодки! Новость — сплошной восторг!

— Ты полное дитя, честное слово, — грустно сообщила Алена.

— Полное в смысле комплекции? — радостно отозвался Виталя.

— В смысле разума. Ведь мог бы уже быть в аспирантуре.

— А на фиг? Дитем быть лучше. Что говорил Иисус? «Если не будете как дети, не попадете в царство небесное.»

— Больно ты там нужен!

— А почему бы и нет? Хорошие дворники везде нужны. Больше, чем аспиранты. И зарплата не та, что аспирантская стипендия.

— Поразительный болтун!.. Дети, не берите с него пример.

— Бу-удем! — жизнерадостно завопили «дети». Хотя уважали Алену почти так же, как ее жениха.

— Виталий, тогда скажи своим волонтерам, чтобы переложили поленницу у старого дома. Пенсионеры давно просят, дрова закрывают проезд. Ни скорой помощи не проехать, ни пожарникам, если что, не дай Бог. Егор! Ты ведь в том доме живешь, соседи тебя просили сказать ребятам.

— Ой, я забыл… — Егорка соскочил на пол.

— Люди! — обрадовался Виталя. — Бьют туземцев барабаны! Они нас ищут на тропе трудовых подвигов! Жох, командуй! И, как в песне пионерских времен, «Гайдар шагает впереди!» Не нынешний, а которой написал про команду.

— Про шизиков, которые работали без денег. — уточнил Жох. — Ладно, идем ребята?

И все закричали, что идем, даже Эвка Полянская, которая порхала в кружевном платьице.

ЧУГУННАЯ ПОЛОСА

В Карпухинском дворе было два ветхих двухэтажных дома послевоенной поры. С темной, как у старых фрегатов, дощатой обшивкой. К памятникам старины они отношения не имели, но, поскольку дворы были неприкосновенны, дома эти тоже никто не сносил и не расселял. Начальство злорадно объясняло: «Кто виноват, что вы обитаете на исторической территории!»

Обитали в деревянных домах главным образом пенсионеры. Но были и семьи помоложе. Например, Егорки Лесова, чей отец занимался геологией, а мама работала в газете.

Поленница была длинная и высокая, однако управились быстро. Полтора десятка человек встали цепочкой между старым домом и забором, пустили дрова, как по конвейеру, полено за поленом. Будто в известном кино про Тимура. Новый штабель вырос за полчаса. Правда, не обошлось без мелких неприятностей. Славик Саночкин уронил чурку на ногу и танцевал несколько минут, а Витька Лампионов и Данька Сверчок подрались. Кто-то кого-то неловко зацепил поленом, потом они сказали друг про друга несколько слов («клизма для гамадрила» и так далее) и сцепились, как дикие коты. Игорь Лампионов и Жох разогнали их пинками. Подошел Виталя и сказал, что к таким случаям следует относиться философски: никто в этом возрасте не проживет без драк. Надо только, чтобы драки были без лишнего ожесточения и, желательно, без разбитых носов. Иначе это способствует развитию всеобщего хаоса в ущерб гармонии мироздания. Витька и Данька способствовать хаосу не стали, потрогали синяки на скулах и снова взялись за работу.

Наконец, закончили дело. Бабки в открытых окнах улыбчиво жмурились и кивали. Даже возникшая поблизости Изольда Кузьминишна смотрела одобрительно. Народ, отряхивая с себя щепки и сосновую кожуру, разбрелся кто куда.

Пришла семилетняя сестра Шурика Евгения Черепанова и сообщила брату, что «если ты немедленно не придешь домой, мама сама не знает, что с тобой сделает».

— Вот так и живем. — сказал Шурик и побрел за сестрицей.

— Подходи философски, — посоветовал вслед ему Тенька. А Виталю спросил:

— Можно с тобой обсудить одно дело?

— Давай… Какое дело, Тень? Пока шли к дворницкой Тенька рассказал про встречу с отцом. Потому что носить это в себе было трудно, а кому еще расскажешь? Не маме же. И не ребятам.

Виталя взял Теньку за плечо. Вполголоса сказал на ходу:

— И что теперь? Сперва отбрил, а теперь жаль его?

— Да не жаль, а только…

— Скребет на душе?

— Ну…

— Тень, время расставит точки… Возьми да позвони ему. Без всяких хитростей. Мол, как дела?

— У меня, наверно… язык будет застревать. И получится… будто маме изменил.

— Что за чушь! Возьми и позвони. Ну, не сегодня, а через несколько дней.

Они пришли в Кокпит. Сейчас был здесь только Дед-Сергей. Он по-прежнему сидел на чурбаке и трогал струны. Смотрел перед собой выцветшими глазами. Может, снова вспоминал песню про тополенка Гавроша? Шевельнулся, спросил:

— Как прошел трудовой десант?

— Дело привычное, — отозвался Виталя. А Тенька добавил:

— Это было, похоже, как строят баррикады.

— Вы уж извините, братцы, что не отправился с вами. Поясница проклятая.

— Да что вы, Сергей Сергеич! Там хватало энтузиастов, Двое даже малость подрались от избытка энергии… — утешил Виталя.

— Они не сильно, — уточнил Тенька. — Дело философское.

Дед-Сергей мелко посмеялся.

— А я здесь, почему сижу? Спина ощущает излучение. И ноги. С давних пор известно, что здесь целебное место.

Виталя охотно кивнул:

— Так оно. Про это еще при владельце приисков Макарьеве слухи ходили. Аномальный узел, сплетение энергетических струн. Недаром известный вам Институт оформляет бумаги, чтобы купить эту территорию. Для него здесь готовый полигон.

— Это они правильно… — одобрил Дед-Сергей.

В дверях возникла Евгения Черепанова.

— Дед! Мама велела сказать, что, если ты сейчас не придешь обедать, она не знает, что сделает!.. Шурке она уже дала шлепка.

— Надеюсь, меня минует чаша сия. — Дед-Сергей поднялся. — Виталий-свет, не дашь ли ты мне на пару дней гитару? Побренчу, вспомню кое-что.

— Конечно, Сергей Сергеич! Дед, поглаживая спину, ушел за решительной Женькой. Тенька присел на его место, на чурбак. Прислушался к себе и к пространству. Показалось, что от пяток побежали по ногам пушистые шарики. Тенька потер икры с прилипшими чешуйками сосновой коры. Глянул на Виталю, не разгибаясь.

— А что, здесь, правда, какое-то излучение?

— Правда, Тень, — серьезно, даже как-то ласково сказал Виталя.

— А почему никто не знает?

— Ну… кое-кто знает. Или просто чувствует. Недаром столько народу собирается здесь. А много об этом говорить не принято.

— Секретная информация, да?

— Не то чтобы секретная, а так… для служебного пользования. Люди из Института просят не распространяться.

— Виталь, а почему Институт оформляет бумаги на покупку? Разве это не его земля?

— Земля муниципальная, то есть городских властей. А Институт — он даже не здешний, не Торговый, а другой. Называется Институт аномальной физики и топологии. Правда, считается факультетом Торгового, но на самом деле занимается совсем другими науками.

— Про непонятное? — догадливо спросил Тенька.

— Да… Про всякие энергии и нераскрытые загадки Земли. И всего мира.

— Ух ты…

— Да… Институт давно знает про это место, хочет в старых домах сделать лаборатории. Но долго не мог договориться с городским начальством. А теперь вроде бы договорился.

Продолжение следует.

Поделиться:

Оставить комментарий

Размер шрифта

Пунктов

Интервал

Пунктов

Кернинг

Стиль шрифта

Изображения

Цвета сайта