X

Бабочка на штанге

  • 11.08.09
  • Владислав Крапивин
  • 56 просмотров

Последняя сказка

Начало в NN 123-143.

— Из уважения к вам, Eкатерина Максимовна, я готов сделать поправку в биографии предка. Но… все-таки в Бердичеве. А в Таганроге он просто жил одно время…

— Мама, правда, в Бердичеве, — сказал я, потому что в пятом классе писал сочинение про книжку Конрада «Зеркало морей».

— Не смей подслушивать! — излишне горячо возмутилась мама. А папа отозвался непонятным тоном:

— Бердичев известный город. Там родился, кстати, Глеб Яковлевич Садовский, мой соавтор…

— Да. Фильм «Вороньи перья»… — О! — папа будто стал повыше ростом. — Вы смотрели?

— Eстественно. И читал рецензию в «Новом экране»…

— Для владельца кафе вы весьма эрудированны, — с ехидцей заметила мама. Видимо, в отместку за Бердичев. — Кстати, откуда вы знаете, как меня зовут? Это наш отпрыск выложил семейные данные?

Ян Яныч улыбнулся опять: — Мое кафе раньше называлось «На острие иглы». А острие иглы — место, обладающее удивительными свойствами. Там скапливается масса всякой информации. Узнать, как зовут людей, к которым собрался в гости, — дело двух секунд. А отпрыск ваш ни при чем… Хотя именно из-за него я обеспокоил вас визитом.

— В таком случае проходите, — вдруг решила мама. — Гостей не держат на пороге… Нет-нет, не разувайтесь, у нас это не принято…

Все прошли в большую комнату (Лерка скользнула туда же). Я с досадой вытянул шею — теперь ничего не было видно.

— Клим, иди сюда! — велела мама. — Нечего прятаться, если речь идет о твоих прегрешениях.

Я заправил рубашку, поддернул носки, пригладил волосы. И… опять растрепал себя. Чтобы видели во мне пострадавшего узника. Встал у косяка в большой комнате, скрестил руки. Родители и Ян Яныч теперь сидели на стульях. Кружком. (Лерка притихла за маминым стулом).

Ян Яныч коротко глянул на меня.

— У Клима нет прегрешений. Скорее уж у меня… Мое заведение — в соседнем дворе. «Подозрительное» кафе «Арцеуловъ». С твердым знаком после «вэ».

— Влияние современной моды, не так ли? — заметила мама. А папа помолчал и сказал (опять со взъерошенностью, но потише):

— Ну и… что из этого следует? — Из твердого знака? — Ян Яныч снова улыбнулся.

— Из всей ситуации… — Объясняю… Сегодня совершенно случайно, вместе со своим приятелем, которого я знаю давно (он иногда помогает мне по хозяйству) ваш сын заглянул ко мне в «Арцеулов»…

— С «твердым знаком»… — заметил папа.

— Именно!.. Это ведь не просто заведение общепита, а своего рода клуб. В основном для водителей нестандартных маршрутов, летчиков местных линий, речников и… всяких творческих личностей…

Я побоялся, что папа скажет: «Представляю себе…», но он молчал.

— Для пущей экзотичности там под потолком висит самолет старинного вида, а среди столов бродит обиженный на жизнь мальчишка-робот японского происхождения… Кстати, он сейчас просился со мной, но я решил, что это было бы слишком экстравагантно… В общем, там есть на что посмотреть, и естественно, что Клим проявил некоторое любопытство. Тем более, что нашлись и общие темы для разговора. Например, история старого кукольного театра, о котором в Тюмени уже не помнят… Я показал ребятам комнату моего старого друга на втором этаже, фотографии, рисунки, старые часы. И… не думал, что это может быть расценено, как криминал. Хотя сейчас отдаю себе отчет, что у вас могли возникнуть опасения. В самом деле: что за «Арцеулов», кто такой Коженёвский?.. Поручителей за мою порядочность так сразу не найдешь. Может быть, общие знакомые по университету? Но вы, Аркадий Григорьевич, кончали филфак, а я философский…

— Вот как! — сказала мама. — А не будет ли нескромным… Ян Янович… мой вопрос? Почему вы, обладая вузовским дипломом, выбрали… совсем иную специальность?

— Вопрос логичный… — Ян Яныч светски наклонил голову и опять мельком взглянул на меня. — Но я, по правде говоря, не выбирал. Выбрала судьба. У меня был хороший товарищ, с которым я одно время набирался… философского опыта на Кавказе. Так получилось. Вернулись мы сюда вдвоем, но он, к сожалению, скоро уехал из страны. В теплые края, лечиться. Понимаете, на Кавказе мы были не в курортных зонах… И завещал мне товарищ это самое кафе. А ему оно досталось от дядюшки. В общем, запутанный сюжет. Я решил следовать этому сюжету. Тем более, что на втором этаже обитал мой давний учитель, Леонид Васильевич… Я понимал уже, что философией можно заниматься где угодно: за прилавком бара, в кабине самосвала, в бочке Диогена, в стрелковой ячейке… Даже в камере, куда должны принести чашу с цикутой…

— Последний вариант особенно экзотичен, — серьезно сказал папа.

— Да… И убедился, что все эти варианты дают запас материала для диссертаций не меньше, чем аспирантура. При желании, конечно…

— Прямо скажем, тема для сценария, — заметил папа.

— Да… — опять кивнул Ян Яныч. — Кстати о сценариях… и о тех, кто мог бы засвидетельствовать мою лояльность к законам и нравственности… Мое кафе названо не в честь знаменитого летчика, а в память о моем старом друге Леониде Васильевиче Арцеулове, старожиле Турени, известном авиамоделисте. Вам, Аркадий Григорьевич, ничего не говорит это имя?

— Увы… — Но вы учились у Всеволода Сергеевича Глущенко, автора известных книг. Он никогда не рассказывал вам и другим студентам истории из своего детства? Знаю, что многие писатели склонны к этому…

— М-м… Кое-что рассказывал. Например, о своих первых стихотворных опытах, о путешествиях с друзьями на хлипкой плоскодонке с парусом…

— Во-от! Экипаж плоскодонки состоял из трех мальчишек и девочки. Кстати, моей будущей двоюродной тетушки. А младший из трех мальчишек — Леонид Васильевич Арцеулов, по-тогдашнему — Лёнчик… Был самый молодой, а вот случилось, что друзья живы, а его уже нет…

Я сунулся к собеседникам: — Значит, Всеволод Глущенко — это Лодька?

— Он самый, Клим… И если бы Леонид Васильич был жив, он позвонил бы своему другу Лодьке и попросил: поручись за добропорядочность Яна Коженёвского перед папой и мамой Клима Eрмилкина…

Папа выпрямился на стуле. Сказал с некоторой важностью:

— Это было бы излишне. Сказано и без того достаточно… Однако, Ян Янович, вы понимаете, что до сей поры у нас были основания для некоторых опасений…

— В наш кошмарный век… — добавила мама.

— Eще бы не понимать, — выдохнул Ян Яныч и потер впалые щеки. — Ну… я рад, что мы поняли друг друга. А за сим… — он поднялся, — я позволю себе попрощаться. Надо спешить, сейчас приятели Клима приведут бесприютного пса. На мою долю выпало обеспечить этому четвероногому достойное существование. — Он подмигнул мне.

— Ма-а! — взвыл я. — Па-а!.. — Иди, — сказала мама. — Но только до девяти, не позднее.

— Да, — согласился папа. — Хотя вздуть тебя все же следовало…

— В другой раз! — я показал Лерке язык и кинулся надевать кроссовки. Потом спохватился:

— Мама, а мобильник!..

ПОДЗEМEЛЬЯ

Бумсель был восхитительный пес! Увидев знакомых, он буквально выворачивался наружу от радости и любви. Прыгал, кувыркался, лизал руки и колени, взвизгивал. Показывал, что отдаст за своих друзей голову, хвост и душу… Ну да, за друзей. А если чуял, что этим друзьям кто-то хочет навредить, он превращался в снаряд с начинкой из ярости. И не даром баба Ника, бабушка Вермишат, срочно потребовала «убрать с глаз долой эту окаянную скотину»! Дело в том, что утром того дня Саньчик и Соня пошли в магазин за хлебом, а Бумселя взяли с собой и ему, Бумселю, вдруг показалась, что некий Тюня Дым (бестолковый соседский парень допризывного возраста) проявил к ребятишкам недружелюбие. «Чё ходите тут у моих ворот, валите на другую сторону!..» И замахнулся…

Хрипящий от справедливой злости ком черной шерсти повис сзади на Тюниных штанах. Чтобы спастись, Тюня Дым выскочил из штанов и укрылся за калиткой. А потом Тюнина мамаша пришла с претензиями к бабе Нике…

И кто бы мог поверить, что это лижущее тебя, изнывающее от ласковости существо способно на подвиги?

Но свои способности Бумсель подтвердил вскоре, как поселился в «Арцеулове». Ночью он «обезвредил» поджигателей.

Поджигатели наведывались к «Арцеулову» часто. Очень уж много было желающих спалить древнее строение и на его месте (которое надеялись купить по дешевке) устроить комфортабельную автостоянку.

— Идиоты, — говорил Ян Яныч. — Здесь же камеры слежения и двойная блокировка эм-полем. Нет, все равно прут… И никакого соображения, что место это никто им не уступит, пусть все горит ясным пламенем…

В тот раз, прежде чем сработали камеры и эм-поле (мы с Чибисом не знали, что это такое), из дома вылетел Бумсель. Первому поджигателю он с лету прокусил задницу, а у второго повис на куртке, как мохнатая бомба. Тут же появился Ли-Пун, который дежурил в «Арцеулове» по ночам. Он сгреб обоих злоумышленников (ему помогал Шарнирчик). Их сдали подкатившей милицейской бригаде. Командир бригады лейтенант Палочкин (знакомый Яна Яныча) сказал Бумселю:

— Тебе полагается медаль… Бумсель не возражал. Он стоял перед милиционерами на задних лапах и демонстрировал готовность нести службу с прежним рвением.

Днем Бумсель обитал в комнатах нижнего этажа, где угощались посетители. Вел себя с ними поприятельски, танцевал иногда, кувыркался и охотно принимал угощения. Ночевал он на втором этаже — или в комнате Леонида Васильевича, или на подстилке у лестницы. Одиночества Бумсель не боялся. Видимо, своим собачьим инстинктом он ощущал, что совсем неподалеку спят (или бдительно дежурят) его друзья. Стоит только гавкнуть… Впрочем, иногда вместе с Бумселем ночевал наверху Шарнирчик.

Саньчик и Соня навещали Бумселя каждый день. Говорили, что скучают без него. И Бумсель скакал вокруг них, изнывая от восторга. Когда он слегка успокаивался, Ян Яныч сгребал ребятишек за плечи и вел в закуток для «особых гостей». Через плечо говорил своей помощнице, официантке Алине:

— Лина-свет, подкорми народ…

Продолжение следует.

Поделиться:

Оставить комментарий

Размер шрифта

Пунктов

Интервал

Пунктов

Кернинг

Стиль шрифта

Изображения

Цвета сайта