Космос: утопия или неизбежность человеческой эволюции?
В Тюменском госуниверситете прошла космическая сессия гуманитарной недели. где исследователи рассматривали космос не как техническую проблему, а как метафору и культурно-антропологический феномен.
Уже знакомый нашим читателям технокультуролог Иван Карпушкин выступил с лекцией «Притяженье звездного пространства: ревизия земных пределов». Первым делом он сообщил, что сформировал свою картину мира под влиянием идей русского космизма, и напомнил, что человеческое воображение издавна устремлялось к звездам: в мифах, языковых метафорах и религиях люди видели свое происхождение и предназначение в небе, ощущая себя космическими субъектами на Земле.
Процитировав мысль Циолковского, что притяжение звезд сильнее притяжения Земли, Карпушкин проследил, как в начале XX века идея отрыва от Земли стала частью большого проекта. Философы-космисты (Николай Федоров, Владимир Вернадский и др.) рассматривали космос как продолжение эволюции человечества: от преодоления смерти (проекты «воскрешения отцов») до колонизации внеземного пространства ради преодоления земных ограничений по ресурсам и месту.
Именно в эту эпоху Константин Циолковский научно обосновал возможность космического полета на ракете, а последователи начали мечтать о расселении людей за пределами Земли. Однако, поставив ряд риторических вопросов, Карпушкин обратил внимание, что до сих пор остается неясным, смогло ли человечество действительно преодолеть земное притяжение и нужно ли нам это — а если нужно, то как? Физически мы уже побывали за пределами атмосферы, но в культурном и антропологическом смысле люди все еще мыслят себя «провинциалами» Земли. Лектор призвал пересмотреть наши земные пределы: возможно, человечество никогда не было лишь планетарной цивилизацией, и осознание себя частью космического порядка — неотъемлемая часть человеческой истории. Тем самым Иван подвел нас к мысли: космос — это пространство вопросов о самих основах человеческого существования, которые человечество задает себе с древнейших времен и на которые предстоит искать ответы и сегодня.
Продолжая дискуссию, социолог Денис Сивков обратился к теме «космических любителей» — энтузиастов, чьими усилиями во многом и двигалась космическая мечта. Он заметил, что история освоения космоса долгое время держалась на энтузиазме одиночек, которых поначалу считали чудаками. Тот же Циолковский, например, был «калужским чудаком» без официального признания. Космос в массовом сознании — это романтика детства, мечты о звездах, которые нередко разбиваются о рутину научно-технических будней. Сивков считает, что космическое воображение не стало подлинно общечеловеческим проектом — за пределы Земли все-таки рвались не все, а узкий круг увлеченных. Да и сами представления о будущих космических мирах оказались ограничены определенным нарративом. Лектор показал, как традиционно космическая история преподносится как линейный прогресс и ускоренное взросление человечества — от первых шагов к звездам до неизбежного торжества технологии.
В этой картине нет места детям: в научной фантастике и популярной культуре ребенок на космическом корабле либо сразу превращается во «взрослого», либо вызывает катастрофу, нарушая рациональный порядок. Такая логика отражена и в известном афоризме Циолковского о Земле-колыбели: человечество должно вырасти и покинуть колыбель. Однако Сивков считает эту фразу вырванной из контекста. Сам Циолковский вовсе не призывал спешно переселяться на другие планеты — напротив, он полагал, что человек будущего сможет жить вообще вне планет, в космическом пространстве. В итоге Сивков провокационно переворачивает лозунг: современное состояние дел скорее означает остаться в колыбели. Космическое будущее, по его оценке, наступает медленно -энтузиасты продолжают мечтать о звездах, но человечество фактически остается на Земле, и возможно, так будет еще очень долго.
Он предложил понятие «космической техноутопии» — особого утопического нарратива, который любят воспроизводить любители космоса. В этом утопическом видении человечество неизбежно и очень скоро освоит новые миры, но в реальности утопия постоянно откладывается. «Утопия — это отсрочка, будущее, которое нарочно не наступает», -заметил Сивков.
Космические мечты всю вторую половину XX века питались таким отсроченным будущим — от советских плакатов с летящей к звездам ракетой до проектов колонизации Марса, которые в итоге остаются на бумаге. Эта ностальгия по будущему стала предметом особого анализа. Вот пример космической ностальгии: в девяностые мы бродили среди ржавеющих детских горок-ракет, вспоминая мечты своего космического детства. Такая ностальгия идеализирует прошлое (космическую эйфорию былой эпохи) и убеждает нас, что ничего столь же великого впереди уже не будет.
Парадоксально, но даже образ будущего часто черпается из прошлого: так, знаменитый парк «Тумороуленд» в Диснейленде, по сути, воссоздавал американское прошлое — миф о фронтире и покорении просторов, переодетый в футуристические декорации. Все это позволило исследователю заключить: космический проект сегодня во многом носит характер мифа, поддерживаемого энтузиазмом и памятью о прошлом, а не реального плана, реализуемого в настоящем. Такое «медленное будущее» космических любителей ставит под сомнение представление о космосе как ближайшей исторической цели — скорее, это вечная утопия, которая нужна человечеству больше для мечты, чем для действия.
Совершенно иной ракурс предложил писатель Сергей Переслегин, рассуждая о космосе как неизбежности антропологической эволюции. Он заметил, что в публичном пространстве тема космоса сейчас парадоксально табуирована: о нем легко говорить шутливо или утилитарно, но стоит заговорить всерьез — о стратегии, о судьбе человечества — и тема как будто выпадает из повестки. Спикер убежден, что игнорировать ее нельзя: рано или поздно человечество столкнется с необходимостью выйти в космос на принципиально новом уровне.
Изучая научную фантастику, он обратил внимание на любопытный феномен: многие утопические сюжеты пятидесятых-шестидесятых годов (Айзека Азимова, братьев Стругацких, Станислава Лема) возвращают космического героя на Землю и ставят точку именно там. Несмотря на межзвездные полеты и созданные воображением писателей галактические империи, главной ценностью у них остается Земля; космос же -декорация или фон, но не новый дом для человечества.
Переслегин увидел в этом симптом некого детского отношения к космосу: пока человек мысленно остается в пределах своего земного сознания, он не готов действительно расстаться с колыбелью. Лектор ставит мысленный эксперимент: представьте, что вам нужно сделать необратимый выбор -остаться на Земле или навсегда улететь в космос. Сам факт, что для человека это мучительная дилемма, говорит о колоссальном психологическом барьере. Космос требует жертвы — «жертвы Землей», по выражению Переслегина, то есть готовности оставить привычный мир ради неизвестности. И пока человечество не готово к такой жертве, любые разговоры о масштабном исходе остаются детскими.
Дело не только в технических препятствиях (полного отсутствие технологий наподобие телепортации или нуль-транспортировки). Космос принципиально инаковый, не похожий на Землю, и встреча с ним ломает наши привычные представления. Переслегин подчеркивает: столкновение с внеземным означает необходимость радикально пересмотреть человеческое мышление. «Космос императивно потребует от нас разрушения антропных предустановок мышления, — заявил он, — всех тех невидимых аксиом, что складывались в условиях земной жизни».
Eсли Денис Сивков говорил о необходимости «не спешить взрослеть» ради космоса, то Переслегин, напротив, призывает человечество повзрослеть по-настоящему -отказаться от наивного, инфантильного взгляда на космос как на продолжение Земли. Он прямо говорит: незачем заниматься «детским космосом», пора заняться космосом взрослым. Под «детским» он имеет в виду утешительные фантазии, где далекие миры кажутся просто новым полем для эксплуатации, а человек остается таким же, как был. «Взрослый» же подход осознает, что космос — это прежде всего вызов самому человеку, требующий внутренней трансформации. Такой выход в космос равносилен внутренней революции, своего рода гражданской войне внутри сознания, когда человеческая природа должна преодолеть сама себя.
Примечательно, что Переслегин даже привлекает теологическую метафору: как когда-то человек был изгнан из райского сада, затем покинул земной рай собственной технократической цивилизации, так же неизбежно ему предстоит покинуть и колыбель планеты. Иными словами, уход в космос представляется не просто одним из проектов, а логическим шагом эволюции, встроенным в саму онтологию человеческого бытия. Но этот шаг невозможен без того, что космос всмотрится в нас и изменит нас изнутри.
На панельной дискуссии «Назад в космос: последний проект или вечная утопия?» участники свели воедино эти разные перспективы, обсуждая, чем сегодня является космическая экспансия — вдохновляющей мечтой или реалистичной программой. Модератор Иван Карпушкин предложил задуматься о психологической стороне притяжения космоса. Он поделился наблюдением коллег-психологов: оказывается, многие космонавты летят на орбиту прежде всего ради того, чтобы посмотреть в иллюминатор. Созерцание Земли и звезд из космоса — настолько захватывающее переживание, что ради него люди готовы переносить тяготы полета. Говорят, когда в 1970-е проектировали первую американскую орбитальную станцию Скайлэб, инженеры поначалу даже не предусмотрели окна, да и в туалете видели лишнюю роскошь — однако очень скоро поняли, что без обзора и элементарных удобств человек в космосе обойтись не может.
Этот история показывает двойственность космического проекта: с одной стороны, жесткий прагматизм («ничего лишнего»), с другой — неутолимая жажда впечатлений и смысла, которую техническими инструкциями не отменить. Похожий сюжет возник и с проектом марсианской базы: приглашенные в рабочую группу антропологи были поражены, что в дизайнерской концепции колонии на Марсе огромную стену отвели под гигантское окно с видом на марсианский пейзаж. Фантазия художников оказалась сильнее знаний о радиации: в реальности поселенцам пришлось бы жить под землей, но мысль о жизни без окна показалась столь невыносимой, что ее опустили.
Участники дискуссии отметили столкновение двух тенденций — утилитарной и романтической. С одной стороны, в космосе действуют жесткие ограничения (нельзя, например, пробежаться на свежем воздухе или увидеть смену дня и ночи напрямую), время и пространство там ощущаются иначе, и человек вынужден приспосабливаться к этим новым условиям. С другой стороны, именно отсутствие привычных земных рамок открывает для воображения новые горизонты: космос манит возможностями для разума, дает человеку переживания, недоступные на Земле. В этом смысле космический полет выступает не столько технологическим актом, сколько экзистенциальным экспериментом: помещенный в нечеловеческие условия, человек переосмысливает категории времени, дистанции, собственного тела и сознания.
Философ Игорь Чубаров в дискуссии заострил внимание на идеологических истоках космического проекта. Он выразил недоумение, какую колоссальную смыслообразующую роль в космизме сыграла идея буквально воскрешать мертвых предков. Казалось бы, космическая экспансия должна стремиться к бесконечному будущему и преодолению смерти, однако у основоположника русского космизма Федорова центральным мотивом была именно тоска по умершим отцам и мечта вернуть их к жизни. Чубаров заметил парадокс: культ смерти и прошлых поколений вдруг стал конституирующей силой движения в космос.
Чубаров проследил две линии мотивации, подкреплявшие устремления к звездам. Первая — религиозно-христианская: вера в божественное предназначение человека, которому суждено победить смерть и воскресить всех предков, буквально требовала выхода человечества за пределы Земли как сцены исторического Воскресения. Вторая — утопически-политическая, вплоть до оккультно-тоталитарных проектов: понимание Земли как ограниченного шара, который необходимо завоевать, уничтожив все преграды, а затем двинуться дальше, в космос, ради установления нового порядка (такие идеи прослеживались даже в мрачных культовых схемах середины XX века).
Эти неожиданные основания заставляют критически взглянуть на пафос освободительного проекта полета в космос. Чубаров прямо заявил, что не видит возможности вернуться к старой космической утопии как к освободительному проекту человечества. Слишком многое в той утопии было замешано на сомнительных идеалах — от романтизированной науки, обещающей победить смерть, до агрессивного экспансионизма. Возможно, поэтому после эпохи первых полетов в космос наступило разочарование: великий проект оказался последним таким порывом, который больше не повторился.
По мнению участников дискуссии, сегодня космос для человечества — это во многом зеркало, в котором отразились наши собственные пределы. Денис Сивков добавил, что современные «нью-спейсеры» и любители космоса часто говорят о необходимости заново раскрутить прогресс — словно исправить сбой истории, который случился после лунной гонки. Но подобные призывы сами по себе уже стали частью мифологии. Eвгений Вдовин (по опыту исследований в области антропологии космоса) обращал внимание на повседневность жизни на орбите: от туалетов до психологических проблем в замкнутых модулях — все это приземляет любые высокие мечты.
В итоге дискуссия не дала однозначного ответа, чем же является возвращение в космос для нас. Космос по-прежнему манит человека величием и обещанием преобразить нашу природу. Но одновременно остается далеким горизонтом, который позволяет обществу мечтать, переосмыслять себя, не обязательно достигая осязаемого результата здесь и сейчас. Так разговор о звездах обернулся разговором о людях: о пределах нашего сознания, о силе воображения и веры. Космос стал для гуманитариев универсальной метафорой того, как человечество видит свое будущее и на что готово ради него.
ФОТО АЛEКСEЙ НОСОВ
Иллюстрация сгенерирована нейросетью NanoBanana.
***
фото: Пленарная дискуссия;Вопрос из зала;;Алексей Савин (Сколково, РАНХиГС, директор института феноменологии Тюменского госуниверситета);Антрополог Денис Сивков.