Послесловие к альбому
Продолжение. Начало в N 36. 37, 39, 40, 42, 43, 45, 46
После погружения в альбом с заметками пятидесятилетней давности сложно прийти в себя. Хочется выбежать на улицу и вдыхать воздух настолько глубоко, чтобы начать кашлять — несмотря на боль в легких, это будет кашель жизни. Осколки мин оставляют невидимые шрамы и на мне, как на сосуде памяти. Я воспринимаю это как должное, потому что я хочу об этом знать, я хочу об этом помнить, этим делиться. Птицы шепчут о весне, а я продолжаю аккуратно перекладывать лист за листом хрупкого альбома Сегодня я весь день думаю о том, сколько надо слов, чтобы передать сущность человека, который мертв? Два? Четыре? Чем больше, тем лучше?… Останавливаюсь у клумбы во дворе. Почему-то возникает желание дотронуться рукой до земли. Не до асфальта или песка, а именно до земли. Этот вечер я провела, выковыривая землю из-под ногтей. Мне было спокойно.
Кристина Сенцова
Пахарь Красиков
В письме, отправленном на мое имя однополчанами 3 февраля 1945 года с самой границы Германии, сообщалось: «…Много товарищей погибло во время прорыва сильно укрепленного оборонительного рубежа. Когда передвигали орудие на новую огневую позицию, оно подорвалось на мине… При взрыве погиб Красиков…»
Так коротко и просто я в последний раз услышал о Красикове. Это было очень похоже на него самого — застенчивого и смелого, любящего природу сибирского крестьянина, механизатора колхоза имени Куйбышева из села Скородум Упоровского района.
Я был знаком с ним еще до войны и, случайно встретив его среди пополнения, взял к себе коноводом. Вскоре он освоился и со специальностью артиллериста. Мог заменить любого в расчете, усердно ухаживал за лошадьми, основной тягой пушек и снарядов, всегда был готов на выполнение любого задания. А таких заданий хватало.
Часто под обстрелом надо было проскочить рубеж, подвезти снаряды. Как спокойно он вел себя во время артналета, на выпасе и месте стоянок коней! Фашист знал, что мы зависимы от конного состава, и беспощадно бил по нему. Бывали случаи, когда «мессер-шмитт» гонялся за одиночной повозкой или верховым и не отставал до тех пор, пока не поразит своей цели.
Оставим смелость. Хочется вспомнить Георгия Красикова как человека. Он любил жизнь, любил природу. Помню, как он отчитывал Ца-па, коновода, комиссара Спасено-ва за то, что тот привязал коня к сосне (конь обглодал кору). Дело дошло чуть ли не до рукоприкладства, как докладывал комиссару Цап.
Красиков часто вспоминал поля, свои работы в селе. Последние дни совместных боев я провел с ним в Латвии. Июль, поспела для уборки рожь. Он зайдет на поле, сорвет колоски, вымнет их на своих больших и шершавых ладонях, обдует ртом, пересыпая в горстях. Позже с какой-то хитринкой в глазах начинает:
— Пора бы и серпиком, капитан, или литовкой?
— Пора, отец, но только серпиком: до полной спелости дней 1015, — отвечаю ему.
Затем он долго бурчит о чем-то под нос, с интересом оглядываясь вокруг. И снова ко мне:
— Гляди, капитан, даже телефонные столбы покрыли крышками… -И сам же отвечает, — лесу у них мало, вот и берегут, а железо, видать, есть.
И опять через минуту:
— А как думаете, в Скородуме от Поспеловских, наверное, начали убирать? Ну, уж шадринцы на своих песках поди убрали…
Такова душа сибирского крестьянина, добрая и рассудительная. И до всего дело. Красиков был старше меня годами и часто, уходя на передовую для корректирования огня, я не брал его с собой, оставлял на огневой позиции или для подвозки боеприпасов. В таких случаях он сердился и выговаривал:
— А еще земляки. Как потом народу в глаза смотреть буду? Бой, он ведь для всех, а я хочу туда, где он идет. А тут что? Пульнули куда — никто, кроме вас, и не видал, не знает. А там смотришь, и я из своей берданы (так он звал карабин) какого-нибудь фрица на тот свет в распоряжение апостола Павла… Нет уж, капитан, увольте, я с вами…
И готов, пошли. Напялив несложное солдатское имущество, он шел за мной в пехоту. Там он наблюдал, куда ложатся снаряды, иногда бурчал:
— Это опять Швидкой выстрелил, не может он второпях навести как следует, видишь — разорвался на траншее, а мне сказали, что снаряд стоит столько же, сколько пара новых сапог…
То он учил молодежь обуваться, маскировать свое боевое место, а то рассказывал смешные «побывальщины», особенно пользовался успехом его рассказ, как в дивизионе у Мазура разведчики, тренируясь, схватили и принесли Ма-зуру в мешке своих же дежурных по батарее.
Я был в госпитале, когда он погиб. Но как сейчас вижу Георгия, который, оценив обстановку, или увидев, что товарищи замешкались, прыгнул на укосы, рявкнул: «За мной!» и помчал орудие на передовую. Однако не рассчитал, да никто и не знал, что заехал на минное поле и…
Мина сделала свое. Но часть пошла вперед. Освободила Латвию, брала Варшаву, ворвалась в Берлин. А там ей выпало штурмовать рейхстаг и поставить знамя победы. Капли крови Г.Г. Красикова украшают это знамя. Оно стоит в музее. Миллионы людей стоят перед знаменем, и все равно думают о тех, кто его ставил. А ставили его все, кто погиб, ранен или остался, или жив остается.
ФОТО DZEN.RU
***
фото: