Жизнь мон амур, или Деревня в голове
(оптимистическая трагедия с противогазом)
Признаюсь, пошла на спектакль, соблазнившись именем классика, ведь на афише Тюменского драмтеатра значилось: «Жизнь мон амур», по Шукшинским новеллам. Mon amour — это, конечно, лукавство, заигрывание с вечными темами. Но ведь за французской пудрой, думала я, наверняка скрывается встреча с душевной российской деревней, с «печками-лавочками» и разговорами о жизни. И я отправилась в храм Мельпомены в надежде вкусить «прелестей российской деревни», а заодно немножко «отрешиться от действительности».
Спектакль, заявленный как «драмеди без оркестра» и «оптимистическая трагедия» (режиссер-постановщик Алексей Южаков, творческая бригада — Eлизавета Апаева, Кирилл Бородулев, Татьяна Бершауэр ), когда-то шел в ТБДТ, потом вернулся на сцену после нескольких лет забвения. Тогда зрители трогательно прощались с постановкой, но, как оказалось, не навсегда.
Южаков, известный горожанам как создатель кинопродукта «Папаша в бегах» со столичными звездами кино, — выходец из КВН и видеороликов, в своих интервью он признается в любви к ироничному Гоголю, Зощенко и даже Достоевскому, но равнодушен к «Войне и миру», предпочитая комиксы.
Создатели называют спектакль китчем высочайшей пробы и приглашают к честному разговору о душе русского человека, которого из деревни-то вывезли, а вот деревню из него — ой ли?
В основе спектакля хрестоматийные зарисовки — «Жена мужа в Париж провожала», «Вань, ты как здесь?!», «Хозяин бани и огорода» и «Микроскоп», а также типажи, ставшие визитной карточкой Шукшина, те самые наивные деревенские мужики, которых сам Шукшин с нежностью называл «чудиками».
Вот он, Колька, рубаха-парень, сибиряк с чубчиком и душой нараспашку. Тоскует по родным местам, презирает деньги. Работает грузчиком, пока его жена-москвичка Валентина, швея, пашет за троих. Колька мается, чудит, поет во дворе, пока однажды не происходит нечто, что переворачивает его жизнь: «Папа уехал в командировку», — пишет он дочке в записке, открыв все газовые горелки…
Или Андрей Eрин, столяр, одержимый идеей победить смерть, покупает микроскоп, надеясь найти эликсир бессмертия. Жене Зое, мечтавшей о шубках для детей, врет, что микроскоп ему выдали как премию. Но тут, как назло, является в гости сослуживец Сергей и выдает Eрина с головой: никакой премии не было. Зоя в отчаянии сносит еринскую покупку в комиссионку, а сам Eрин ищет бессмертие на дне стакана. История трагичная, но в то же время трогательная и смешная.
Не менее колоритен и Пронька Лагутин, тракторист из глубинки, которого вдруг пригласили сниматься в кино. Но Проньке тошно, не прельщают мишура и огни большого города, а тянет домой, в деревню, к земле. Потому что там — настоящее, там — жизнь, а здесь — лишь ее имитация.
И, конечно, сцена в бане — квинтэссенция шукшинского мироощущения. Казалось бы, что может быть проще? Завалинка, вечер, бутылка, разговоры по душам… Но у Шукшина и в бане кипят шекспировские страсти. Сначала мужики, будто режиссеры собственной жизни, разыгрывают целую драматургию похорон: кто придет попрощаться, кто всплакнет, а кто злорадствовать будет. А потом — внезапная грызня из-за… морковки! Дружба в прах, и баня, символ очищения, превращается в поле битвы. Трагедия русского мужика, показанная с беспощадной правдивостью и сочувствием…
….На сцене зеркала под траурным покровом, потом он упадет словно отражение всей жизни, что прошла не как хотелось. Символизм в духе Тарковского на шукшинской почве. Мрачно и метафорично.
Реалистичная сценография колорита русской деревни и городской квартиры: колесо от телеги — символ вечного круговорота жизни, пирамида фибровых чемоданов, — напоминание о вечных скитаниях и надеждах на лучшую долю. Швейная машинка — привет из прошлого, символ женского труда, мешки с зерном — намек на крестьянский труд, домотканые половички — на уют и тепло, веник и тазики — незатейливый быт. У рампы бутафорская грядка с зеленью, где мужики прячут «горькую». Но режиссер, судя по всему, решил попробовать упаковать Шукшина в гротеск и сюрреализм, из этого вышло нечто среднее между читкой текста и представлением без глубины. Новеллы галопом сменяют друг друга, вызывая хаос и сумбур. Актеры лихо перескакивают из роли в роль. Начало — поминки, финал -тоска по деревне и надежда, которая умирает последней.
Актерская триада — Александр Кудрин, Николай Аузин и Юрий Лободенко, — надо отдать им должное, иллюстрировали как могли тринадцать персонажей, включая женские. Может, оно и к лучшему. Потому как, сдается мне, и трех человек в этой круговерти уже достаточно. Добавь еще — и стало бы совсем невмоготу. Так что роли «простых русских баб» мужественно распределило между собой мужское трио, используя для этого павлопосадский платок.
«Как жена мужа в Париж провожала» — казалось бы, чистый Шукшин, житейская зарисовка, где, спрашивается, запнуться? А вот поди ж ты! В роли маленькой Нины (персонажа, честно говоря, в спектакле совершенно избыточного, как третий глаз) на сцену будто выкатывается Николай Аузин. Надутые губки, капризный тон, бант на голове и кирзовые сапоги — не девочка, а пародийная карикатура. А потом эта Нинка вдруг появляется в противогазе… Зачем? Режиссер, видимо, побоялся, что сценка получилась пресноватой, и решил привлечь внимание эдаким гротеском.
Николай Аузин, безусловно, артист многогранный. Он органичен и в белогвардейской шинели, и в смокинге. И, надо сказать, даже в простых кирзачах он смотрится… убедительно. Разве что бантик с противогазом? Надо ли добавлять эпатажа там, где достаточно искренности?
Александр Кудрин же, несомненно, скорее земский интеллигент, человек, глубоко чувствующий и размышляющий. В его героях отчетливо просматривается не столько деревенская простота, сколько тонкая душевная организация. И при этом он дважды за спектакль теряет штаны, и каждый раз зритель лицезреет черные «семейники». Видимо, в том режиссерская задумка — показать всю глубину падения человеческой души.
Юрий Лободенко — тут, что называется, попадание стопроцентное. Фактура! Он будто сошел со страниц Шукшина, прямо из народа. В нем есть эта грубоватая честность с неподдельной мужицкой силой даже в совокупности с платком.
И вот актеры (только их узнаваемость и творческая харизма держат все эту шаткую конструкцию) мечутся по сцене, пытаясь вдохнуть жизнь в своих персонажей, которые все время что-то ищут (бутылку, микробов, смысл жизни), философствуют о собственных похоронах и страдают, они стараются, они кричат и пляшут, но все тщетно.
Кому это нужно? И ответ приходит сам собой: это нужно режиссеру Южакову. Eму, видимо, кажется, что это смешно, оригинально, дерзко. Что он таким образом раскрывает Шукшина по-новому, и деревенский мужик предстает Иванушкой-дурачком, страдающим на печи, баба — истеричкой, водка льется рекой, и все вместе как пошлая пародия.
ТБДТ, конечно, может оставлять этот спектакль в репертуаре, он, возможно, подходит для «неофитов театра». Но что делать тем, кто помнит настоящего Шукшина? Тем, кто ищет в театре не развлечения, а откровения? Надеяться, что когда-нибудь Шукшин вернется на тюменскую сцену в достойной интерпретации. А пока — лучше перечитать любимые рассказы и поискать там глубину, и надрыв, и ту самую «русскую тоску».
И вот сидишь ты в зале и думаешь: то ли тоже смеяться, то ли плакать. То ли уйти, то ли остаться и досмотреть до конца, чтобы потом было что рассказать друзьям. Впрочем, не все так безнадежно. В этом балагане все же мелькнул луч света. В финале, из мешка, что лежал без дела, как из рога изобилия льется зерно. Символ плодородия и надежды, и на этой куче зерна, как дети в песочнице, начинают копошиться наши герои. Строят из подручных средств какие-то химеры, воздушные замки. Жизнь, конечно, прошла мимо, безвозвратно. Но зерно… зерно-то осталось! Значит, не все еще потеряно.