Поэту совести. С душой, тоскующей по лому
Улица Огарева находится в самом центре, между улицей Запольной и логом реки Тюменки, однако мало кто забредает туда просто так. Однако, оказавшись здесь вечером я вижу, как люди гуляют и общаются, а на мои расспросы отвечают, что сейчас надут того, кто живет тут подольше и знает побольше. Эта уютная улица наверняка бы понравилась человеку, чье имя носит. Наверняка бы она вдохновила на очередной стих Николая Огарева.
На высоком берегу стояли два юноши
Николай Платонович Огарев появился на свет 24 ноября (6 декабря по новому стилю) 1813 года в Петербурге. Eго отец, Платон Борисович, был статским советником, человеком строгим и властным. Он принадлежал к старинному дворянскому роду, но без особого богатства. Мать, Eлизавета Ивановна Баскакова, умерла очень рано, и мальчик остался фактически сиротой. В семье царила суровая дисциплина. Позднее Огарев писал: «Дом мне был тюрьмой, где двери на замке держал обычай», — это цитата из его стихотворения «Воспоминание».
Детство его прошло в Пензенской губернии, куда отец перевез семью. Ранняя потеря матери и постоянная строгость отца наложили на мальчика печать меланхолии. К этому добавлялись болезни: Николай страдал от эпилепсии. С ранних лет мальчик увлекался чтением. Позднее, в письме к Герцену, он вспоминал: «Я рос в тоске и одиночестве, и единственной моей отрадой были книги» (цитирую по «Переписке Герцена и Огарева», М., 1959). Eго библиотека включала «Историю государства Российского» Карамзина, журналы «Вестник Eвропы» и «Телескоп», произведения Байрона и Шиллера.
В 1825 году в жизни Николая произошло важнейшее событие -знакомство с Александром Герценом. Они были дальними родственниками и почти сразу почувствовали родство душ. Их дружба продлилась всю жизнь. Герцен писал: «Мы были сделаны из одной массы, и в юности наши судьбы переплелись так тесно, что стали как бы продолжением друг друга» (А. Герцен, «Былое и думы», т. II).
Грянуло восстание декабристов. Казнь Рылеева, Пестеля и других оставила сильнейший след. Огарев вспоминал: «1825 год был для нас нравственным переворотом. Мы перестали молиться на образа и молились только на людей, которые были казнены или сосланы». Для подростков это стало символом клятвы верности будущей борьбе.
В 1827 году на Воробьевых горах Герцен и Огарев дали друг другу торжественную клятву посвятить жизнь свободе России. «На высоком берегу стояли два юноши… И они бросились в объятия друг другу и сказали: «Вместе идем! Вместе идем!» — так позже описывал этот момент сам Огарев. Эти слова «Вместе идем!» стали их тайным паролем и обетом.
Учеба в Московском университете в 1830-х годах лишь укрепила его убеждения. Он поступил на физико-математический факультет, но посещал и лекции философов. В кружке Станкевича он встретил Белинского, Бакунина, Грановского. Там спорили о Гегеле, Сен-Симоне, читали новейшие труды западных мыслителей. Современники вспоминали, что Огарев не был блестящим оратором, но «обладал серьезностью и постоянством, которые подкупали».
В 1834 году Николая арестовали. Поводом стала декламация сатирических стихов на вечеринке, а среди гостей обнаружился провокатор. Через десять дней его снова арестовали за переписку с Герценом. Герцен писал: «Я никогда не забуду, с каким спокойствием он вошел в застенок; казалось, он рад, что за ним заметили» (Александр Герцен, «Былое и думы», т. II).
Сначала ему грозила долгая ссылка, но наказание смягчили -отправили в Пензу под надзор. Там он служил в канцелярии губернатора, но главное время отдавал книгам. В ссылке он познакомился с декабристами, так что в конце 1830-х годов он вернулся в Москву уже зрелым человеком, с убеждением, что «жизнь должна быть посвящена народу» — как он писал в одном из писем Герцену. С этого момента его путь был предопределен: он должен стать поэтом свободы и будущим соратником Герцена в эмиграции.
«В его глазах всегда тоска о правде»
В Москве Николай Платонович оказался в центре блестящего кружка. Eго друзьями и собеседниками стали Станкевич, Белинский, Бакунин, Грановский, Герцен. В письмах того времени Белинский писал: «В этом человеке все искренне и все серьезно. В его глазах всегда тоска о правде». Молодые философы и поэты спорили о Гегеле и Фихте, мечтали о реформах, об отмене крепостного права, об образовании народа.
В начале 1840-х годов Огарев уехал за границу. В Берлине он слушал лекции философов, увлекался медициной, читал гегельянцев. В Париже он соприкоснулся с социалистами, слышал речи сенсимонистов, но оставался сосредоточен именно на судьбе своей родины.
Вернувшись в Россию в 1846 году, он поселился в имении Белоомут в Рязанской губернии. Здесь Николай Платонович предпринял смелый шаг: освободил своих крестьян. «Я не мог иначе, ибо видел в них людей, а не имущество», -писал он Герцену. Крестьян он наделил землей, простил долги. Это было за пятнадцать лет до официальной реформы 1861 года.
Кроме того, он построил винокуренный завод, бумажную фабрику, суконную мастерскую. Задумал коммуну: крестьяне должны были работать вместе, обучаться ремеслам, получать часть прибыли. Он мечтал поднять грамотность, надеясь, что, научившись читать, крестьяне поймут, что значит свобода. Но его начинания встретили холодное сопротивление соседей-помещиков, считавших, что Огарев сошел с ума. Нам сейчас совершенно очевидно, что он просто опередил свое время и поэтому был обречен на неудачу. Неудачи не заставили себя ждать. Бумажная фабрика сгорела в пожаре, долги начали расти. Эксперимент закончился разорением. К середине 1850-х годов Огарев оказался в трудном финансовом положении.
В эти же годы развернулась его личная драма. Eго жена, Наталья Алексеевна Тучкова, умная и страстная женщина, сблизилась с Александром Герценом. Для любого другого человека это стало бы концом дружбы. Но Огарев поступил иначе. Он сохранил отношения с Герценом и не озлобился. Современники поражались такому благородству. Этот поступок вошел в историю русской интеллигенции как пример необычайной душевной щедрости.
Разорение, личные потери и невозможность печататься в России вынудили Огарева искать выход. В 1856 году он уехал за границу. Это стало началом долгой эмиграции. Отъезд совпал с кризисом в его жизни. «Я уезжаю, ибо здесь я ничего сделать не могу. Пусть хотя бы мой голос отзовется там, где его услышат», — писал он Герцену. Так завершился российский период его биографии. Эксперимент с крестьянской свободой провалился, личная жизнь рухнула, но убеждения остались неизменными. Теперь он должен был продолжать дело уже за пределами родины.
Другая сторона истории русской интеллигенции
В Лондоне Огарев стал соиздателем «Вольной русской типографии». Вместе с Герценом они выпустили альманах «Полярная звезда», а затем и знаменитый «Колокол». Газета быстро приобрела огромный авторитет в России. Eе тайно ввозили, переписывали от руки, читали даже в высоких канцеляриях. Герцен писал: «Николай Платонович работал ночи напролет, хотя здоровье его было слабым. Он писал статьи, редактировал письма, собирал материалы, и «Колокол» звонил его руками» («Былое и думы»).
В статьях Огарева звучала твердая вера в крестьян. Он выступал за землю и волю, против помещичьего произвола.
«Колокол» стал рупором реформ. Когда в 1861 году было объявлено об освобождении крестьян, газета встретила реформу с одобрением, но и с критикой. Огарев писал: «Реформа, которая оставила землю у помещика, не есть освобождение. Это новая форма кабалы».
В Лондоне вокруг «Колокола» собирались самые разные люди. Сюда писали из России дворяне и крестьяне, чиновники и студенты. Огарев часами разбирал пачки писем, отбирал наиболее важные свидетельства для публикации.
При этом жизнь эмигранта была крайне тяжелой. Денег постоянно не хватало. Герцен обеспечивал типографию, но и сам жил на пределе. «Мы ели скромный хлеб и работали, чтобы в России зазвенел наш звон», — вспоминал Огарев.
Огарев участвовал и в создании революционной организации «Земля и воля» в 1861 году. В ее программе он видел попытку соединить интеллигенцию и крестьянство. Но в дальнейшем его взгляды расходились с радикальными. Он не верил в террор. «Я не верю в кинжал, я верю в книгу и слово», — писал он.
Отношения с Герценом оставались близкими, но не всегда безоблачными. Были и споры о тактике, и разногласия. Однако верность юношеской клятве на Воробьевых горах они сохранили до конца. После смерти Герцена в 1870 году Огарев остался почти один. Силы быстро уходили. Эпилепсия усилилась, часты были приступы. 12 июня 1877 года Николай Огарев умер в Гринвиче близ Лондона. Похороны были скромными.
В 1966 году прах Огарева был перевезен в Москву и захоронен на Новодевичьем кладбище рядом с Герценом. Это стало символическим исполнением их юношеской клятвы «Вместе идем!».
Память об Огареве увековечена в названиях улиц, учебных заведений. Мордовский государственный университет в Саранске носит его имя. Сегодня, перечитывая его стихи, легко увидеть, что они рождены не в тиши кабинета, а на границе личной боли и общественной мечты. Именно поэтому многие современники называли его «поэтом совести».
В восемь идем в дом Ильича
Улица Огарева в Тюмени имеет любопытное месторасположение. Она частично сползает в лог реки Тюменки (в начале улицы есть дом, который наполовину осел в него). С одной стороны она выходит к улице Запольной, с другой обнесена забором логистического центра «Почты России». Чуть дальше за заборами будут гаражи, тюрьма, стадион «Локомотив» и вокзал. Заехать на нее можно только с улицы Запольной, причем с тех пор, как запрещен поворот налево, это еще и очень долго. Нужно либо ехать до развязки, чтоб там крутнуться, либо свернуть направо на улицу Достоевского, развернуться и проехать прямо на Огарева. Одна беда: на перекрестке улиц Запольной и Достоевского стоит светофор с вызывной кнопкой. Автомобилисты, чтобы не ждать долго, придумали лайфхак: выходить из машины, нажимать кнопку самим и спокойно проезжать. Других заездов на этот пятачок из улиц Огарева — Ленская — Ямальская нет, но зато случайные прохожие сюда почти не забредают.
Свое нынешнее название в честь поэта улица получила 7 декабря 1957 года, до этого она называлась «2-я Зеленая площадка». Во времена Великой Отечественной войны здесь было место сбора солдат перед отправкой на вокзал, а затем на фронт. Об этом до сих пор помнят старожилы района, хотя самый старый дом на улице Огарева построен в конце 50-х. Однако на своих огородах люди до сих пор выкапывают старые советские монеты и другие вещи того времени.
— Мои родители тут жили с 1961 года, дом строили сами. Совсем старых домов осталось не так много, многие выкупают и перестраивают дома, тех, кто тут вырос, совсем мало. Молодежь уже не так активно общается с соседями, хотя было время, когда вот тут, на перекрестке, дети концерты устраивали, мы праздники всей улицей отмечали, все друг друга знали. Сейчас и детей практически нет, много пожилых, к ним только внуки иногда приезжают, — говорит Алла Васильевна, которая провела тут детство, на долгие годы уехала и вернулась снова пятнадцать лет назад.
Кроме самодеятельных концертов, в былые времена всей гурьбой местные жители ходили на концерты в ДК железнодорожников (прежде клуб Ильича). В воспоминаниях Аллы Васильевны улица Огарева была значительно больше: она говорит, что много домов снесли при постройке логистического центра почты. В основном тут жили сотрудники железной дороги и их семьи, поэтому так часто ходили в клуб -железнодорожникам билеты на концерты давали бесплатно.
— Это одновременно и улица моего детства и совсем другая. На Запольной не было так много машин, люди чаще выходили во двор пообщаться, дети бегали. Шум был от голосов, а не машин, да стук колес поездов. Стук все тот же, хотя те, кто тут живет давно, уже не обращают на него внимания, спать совсем не мешает», — говорит Алла Васильевна.
На месте одного из снесенных домов идет стройка, никто из местных не знает, что именно строят, на жилой дом не похоже, скорее какой-то офис. А рядом — домик, на котором даже адрес приколочен «Огарева, 35В», — написано от руки на табличке. Местный житель по имени Михаил рассказал, что это сотворили местные дети из материалов, стащенных при разборке соседских домов. В «Тюменском курьере» мы уже писали об этом забавном домике, но за лето его не только не снесли, но даже модернизировали.
…На незнакомую меня местные жители с интересом посматривали, не привыкли видеть новые лица, даже посоветовали не идти по ответвлению, мол там тупик (решили, что я заблудилась). Алла Васильевна сказала, что чуть позже еще выйдут собачники на прогулку, а их тут много. И все же это совсем не тот вечерний променад, что был лет сорок лет назад.
А еще несколько лет назад по выходным здесь собирались нуждающиеся люди, благотворительную столовую организовывала тюменская региональная общественная организация помощи социально незащищенным гражданам «Сева». Местные были не против — волонтеры следили за порядком, да и сами нуждающиеся мусор не бросали, разговаривали уважительно (у «Севы» было правило, что пьяными приходить строго запрещено). Позже, как говорят местные, организация сняла где то офис и больше здесь обедов не устраивала.
— Переезжать отсюда нет никакого желания, сорок лет тут живу, все уже родное, — говорит Михаил. — Центр города, рядом остановки, школа и садик для детей, магазины все через дорогу есть. Удобно, а главное, на нашем пятачке тихо, чужие не ходят. С одного только смеемся: вроде как почта через забор, а письма нам быстрее не доходят, все равно на главпочтамт идти надо.
ФОТО ОЛЬГА ИГНАТОВА, runivers.ru
***
фото: Николай Огарев (фото runivers.ru);На улице Огарева в Тюмени.;На улице Огарева в Тюмени.;На улице Огарева в Тюмени.;На улице Огарева в Тюмени.;На улице Огарева в Тюмени.;На улице Огарева в Тюмени.