Таджикский цветок на фоне тюменской стройки
Мое первое знакомство с Владимиром Глуховым состоялось на выставке «1000 ступеней» в 1996 году, когда выставочный зал еще использовался для показа картин. Надо сказать, многие очень хвалили это пространство. И действительно, места, расстояния для просмотра работ было достаточно, они не на давили друг на друга.
И вот там впервые я увидела «Шашлычника». Размер и яркость красок производили мощное, ошеломляющее впечатление. Это было попадание в самое сердце. Надо сказать, работы других художников там были тоже отменного качества, не было проходных. Сам Владимир очень гармонировал со своими работами, всегда общительный и активно присутствующий в пространстве. Яркий, взлохмаченный. Хотя есть у него и типичные фото художника в берете, но все-таки это был больше человек, чем художник. Возможно, поэтому ему было и не очень просто уживаться и в творческом мире и просто в мире.
Больше всего в Глухове завораживало сочетание цветов: яркий красный плюс зеленый. Кстати, помимо разухабистых работ (в них часто присутствовал персонаж Вася), в его творчестве есть картины мистического характера, где понимаешь, что тот самый Восток, — а ведь Владимир Глухов родился в Душанбе, — дело тонкое. Например картина «Двое». Она вся как будто сделана из жаркого раскаленного песка и вместе с тем с желтым контрастирует яркий синий. На переднем плане женщина и мужчина в традиционной одежде, он в чалме, она тоже с покрытой головой. Глаза у них закрыты, и, кажется, общение происходит только на духовном уровне. Да, для полноценного разговора, оказывается, открытые глаза только мешают. Поражает размах работ, например «Цыганка Люли». Именно свобода мазка, реальность, помноженная на какую-то сновидческую мистерию. Это те работы, с которыми можно общаться.
Вот что говорил российский художественный критик Вильям Мейланд про Владимира Глухова: «В крупноформатных работах Глухова есть нечто загадочное и мистичное. Это следует не только из прочитывающихся фигуративных сюжетов и названий («Вдовий крест», «Добродетель птиц», «Двое») сколько из воспаленно оранжево-красных и сине-зеленых красочных сочетаний. Почти витражная насыщенность и яркость цвета («Цыганка Люли», «Шитье»), а также программная монументальность образов и символов Глухова свидетельствует о том, что мы имеем дело с художником, последовательно стремящимся к тому, что призвано называть «большим стилем».
А в самом Владимире Глухове, кажется, ничего загадочного не было. Это был очень открытый веселый человек, которому было очень грустно в цветах Тюмени. Пожалуй, самое главное, что можно было сказать. Но бывают такие «художники наоборот». Eсть вот в Тюмени Чемакин, который плоть от плоти города. Он и рисует город, и, кажется, живет здесь так, как будто это самый главный город мира. А есть те, кто ищет истину где-то в другом. Так, фольклорист с немецкой фамилией Пропп неожиданно стал самым главным специалистом по русским сказкам. Так и Глухов. Он жил в Тюмени, но грезил востоком. И, кажется, на самом деле, если бы он действительно жил где-нибудь в Средней Азии, ничего подобного он бы не создал.
Для творчества нужен конфликт -расстояние, тоска, которая придает простым воротам (помните картину Глухова «У ворот») какую-то инфернальность. Яркий напряженный красный конфликтует с зелеными воротами. Кстати, на самом деле мои мысли подтверждает и литературное творчество Владимира Глухова (он, как многие талантливые люди, талантлив во многом. В Тюмени известен художник Михаил Захаров, который интересно пишет. Художник Александр Чемакин пишет стихи и выступает в собственной группе). Процитирую рассказ Глухова «Таджик в Тюмени»: «Когда я приехал в Тюмень, позвонил другу в Питер, а он и говорит: «А слабо тебе сказать, что такое Тюмень?» Почему, говорю, слабо? Могу сказать — пьяно и грязно. Зимой холодно, что я терпеть не могу. Весной — грязно. А летом — летит этот тополиный пух, от которого вся морда горит. Но весь этот экстрим подстегивает тебя как-то, заставляет суетиться».
Личная жизнь художника это всегда немножко другое, но, конечно, связанное с его творчеством, как и все, что его окружает. Например он обожал друзей, общение. Это в нем восточные черты. Но, кажется, он выбирал совершенно не восточных по темпераменту, складу женщин. Это были умные самостоятельные женщины. Например, журналистка Анастасия Миронова, которая в своих воспоминаниях сама удивлялась, как сошлись Глухов в его традиционном восточном халате и бритоголовая она с английским образованием. А также отмечает его неизбывный интерес ко всему, страшное увлечение жизнью. Мы бы помешали друг другу, если бы остались вместе, считала она.
Сам Владимир выглядел ярко, когда того хотел. Он носил не только халат, но и тюбетейку. Но это не выглядело декоративно. Декоративно выглядела Тюмень рядом с ним. Кстати, восточный отрез ткани висел и в его мастерской -для вдохновения, как он говорил.
Одна из его известных книг и одноименная выставка называлась «Качим-кермек». С тюркского название переводится как «перекати-поле». В книге — его работы и дневник путешествий. В предисловии есть запись Юрия Рябченюка, куратора проекта: «Дервиш, бродяга, tumbleweed, перекати-поле — люди, которые постоянно кочуют, перемещаются с места на место. Перемещаясь в пространстве и во времени, они часто оказываются в мире, который любят… Но из этого мира они тоже часто бегут. То ли по своей воле, то ли по воле судьбы».
При том Владимир был человек православный, очень интересующийся философией. У него были работы и о России, откровенно говоря, не слишком удачные. Потому что нельзя быть тем, кем ты не являешься. А Владимир все-таки был искренне тем человеком в тюбетейке, веселым наблюдателем и тонко чувствующем мудрецом, сидящим в солнечной азиатской дреме. Человек, который неожиданно привнес в Тюмень такие яркие краски.
Он, возможно самый крупный живописец Тюмени, которого мне довелось застать при жизни. Вообще в Тюмени больше развиты дизайн, графика или живопись сдержанных цветов. Хотя у художников прошлого, например, у Митинского, было много живописной мощи. Eсли смотреть на чисто восточных художников, то у них больше оптимизма, а у Владимира Глухова получилось то самое тонкое сочетание, какое бывает у метисов или у людей, разлученных с родиной, у тех, кому судьба подарила два сердца. Возможно, именно Тюмень на контрасте подарила ему нужное страдание для искусства, сделала его сердце нежным.
Как писал сам Глухов: «Кроллау, первый директор музея изобразительных искусств в Тюмени, приезжал сюда из Питера, я его пригласил посмотреть мои картины (Глухов как типично восточный человек ценил статус, часто общался с деловыми людьми, и в этом опять же был его какой-то конфликт как человека свободомыслящего. — прим. авт.) Он говорит: «У вас есть три варианта: уехать на родину, спиться или полюбить Тюмень». Мол, боль вас убьет — в картинах все это есть. Вот в Таджикистане я написал серию таджикского флага: красный, белый, зеленый и еще один красный внизу. Был я у друга оформителя, а он красил флаг, и вдруг сверху красная краска потекла… Тут я все и увидел. Ведь красный и зеленый — антагонисты, и между ними идет постоянная война. А белый между ними — посредник. А Азию я понял, когда в Пенджикенте один раз в автобус вошел — там сидела женщина-таджичка, платком закрыто пол-лица, и тут я понял: вот это Азия. Глаза есть, но молчит. Через эту полузакрытость и многие вещи тогда просек. Например, почему в азиатских домах нет окон на улицу. Мне очень хочется Тюмень написать, но не могу найти единую черту. Я смотрю всегда предвзято. Я себе вдолбил в голову, что я ее не люблю. Я говорю себе: ведь эта же земля тебя приютила! Меня не грязь угнетает, а то, что я эту грязь не понимаю».
Владимир Глухов умер непростительно рано — в 57 лет. Многие видят мистическое в том, что до этого он продал картину «Сенокос», а продавать не собирался: берег для музея. Хотя картина, честно говоря, смотрится очень блекло по сравнению с многими его вещами. Как будто весь его могучий талант, вспоенный Азией, устал, устал и ушел вместе с героиней картины. Мрачная женщина с косой оборачивается на зрителя и уходит в зеленую даль.
Работы Глухова хранятся в музеях Душанбе, Москвы и Тюмени, а также находятся в частных коллекциях в Париже, Лондоне, Брюсселе, Севилье.
НА СНИМКАХ: Владимир Глухов; фоторепродукции картин Владимира Глухова «Гулёна-бабай» и «Моление о первенце».
ФОТО ИЗ АРХИВА РЕДАКЦИИ