Пока картина не задышит
9 мая Александру Павлову исполнилось 75 лет. За знаменательной датой много достижений: заслуженный художник России, почетный член Российской академии художеств, две персональные выставки в Государственном Русском музее, работы в музейных и частных собраниях. Казалось бы, есть повод быть довольным собой. Вот только слову «доволен» Александр Николаевич не доверяет. Довольный человек, рассуждает художник, рискует остановиться, а останавливаться он не собирается.
Поэтому вопрос о том, что изменилось за прожитые годы, сначала будто ставит его в тупик. Он ищет не перемены, а то, что сквозь них сохранилось. Мысли о переменах возвращают в прошлое, в село Дмитриевское Ивановской области: двухэтажная дореволюционная школа с изразцовыми печами, церковь, большой пруд и ивы. До школы он не умел ни читать, ни писать. Счетные палочки дети вырезали из малиновых веток, а в перемену младшая сестра приносила ему мамины блины.
— У меня такое ощущение, что во мне что-то было заложено Богом, и я это развиваю последовательно, невзирая на обстоятельства. Я не выбирал, где лучше работать, где больше платят, что престижнее. Я об этом не думал. Я всегда выбирал тот путь, который шел изнутри.
Родители окончили по четыре класса сельской школы и не прокладывали за сына маршрут к художественной профессии. Отец говорил: «Учись», мать поддерживала, но отличника из него никто не выжимал. Павлову просто нравились все предметы. Как только научился читать, стал пропадать в маленькой сельской библиотеке, после седьмого класса впервые увидел большой мир в «Артеке», ходил на кружки и олимпиады. Систематического обучения рисунку при этом не было. Добрый, глуховатый учитель Алексей Павлович рисовал на доске «елки-палки», которые дети срисовывали, и рассказывал истории об охотниках и разведчиках.
После восьмого класса Александр Николаевич решил поступать в Ивановское художественное училище. Решение отличника, которому легко давались разные предметы, окружающим показалось едва ли не безумием. Училище он окончил с отличием, затем была армия, Ленинград и три года занятий в институте имени Репина в качестве вольнослушателя. В большой город он приехал без знакомых и без какой-либо гарантии, что выдержит его возможности и соблазны. В то время Павлов даже конспектировал Фрейда, пытаясь понять, почему не хочет остановиться на том, что дается легко.
— Я верен своей цели. И сейчас продолжаю заниматься, совершенствоваться, не терять внутренней связи с тем, что во мне было заложено. Информационное поле сейчас огромное: есть разные стили, модные направления. Я могу делать так, лучше, чем те, кто сейчас моден, но я этого не принимаю. У меня есть своя песня, и я ее пою. Работать под левых, под правых и через это становиться популярным мне совершенно не нужно.
Эта независимость не похожа на упрямое желание всю жизнь писать одинаково. Скорее Павлов отделяет верность своей теме от повтора однажды найденного приема. Eго излюбленный жанр — пейзаж, но сам он болезненно реагирует на упрощенное: опять деревья, кустики, снег. За внешне знакомым видом он ищет композицию, ритм, напряжение, тональность, мысль. Снова и снова сравнивает живопись с музыкой, хотя признается, что обычно не рассказывает зрителю о внутренней «оркестровке» картины.
И все время разговор упирается в «ЭТО». Александр Николаевич повторяет: в работе должно появиться «это», а объяснить что, не может. Наверное, это нечто вроде нереализованного чувства: художник видит и чувствует больше, чем пока сумел выразить. Технически верный холст может оставаться мертвым, если в нем нет внутреннего движения.
— Я хорошо рисую, могу все срисовать, будет похоже. Но мне не надо, чтобы было просто похоже. Мне надо, чтобы вы проходили мимо и почувствовали: что-то здесь происходит. Вроде обычный реализм, а почему цепляет эта работа? В ней есть тон, графика, ритм, своя музыка. Я работаю до тех пор, пока сам не почувствую, что в картине появилось звучание.
Первым оценщиком своей работы Павлов считает себя. Не из самоуверенности, как раз наоборот: похвала за сходство его не успокаивает. Он вспоминает весенний этюд, написанный в Бахметке. Белый снег, синее небо, голубые тени, все увидено точно и сделано профессионально. В мастерской выяснилось, что самого важного на холсте нет: солнце не звучит.
— Я выходил в деревне писать этюды. Прихожу в мастерскую, смотрю — пусто, нет этого сердечка. Все правильно, и тени красивые, и графика, но нет звучания солнца. Уже на грани сна я встал, пошел в мастерскую и на белой бумаге сделал ярко-алые штрихи, а поперек -синие. Получилось цветовое решение на грани атомного взрыва: белый, красный, синий. Потом пошла графическая и цветовая «оркестровка».
Так появилась «Весна-красна». Над окончательным вариантом Павлов работал в 2011-2013 годах, теперь картина находится в собрании Государственного Русского музея. Красные стволы и тени в ней не попытка любой ценой осовременить русский пейзаж. Это найденный художником способ передать ослепительное весеннее солнце, которого не оказалось в первом, внешне безупречном этюде.
Павлов много раз устраивал себе проверки чужим зрителем. Eго персональные выставки проходили в Будапеште, Праге, Вене, Лиссабоне, Мадриде, Риме и Париже. В 2006 и 2016 годах они открывались в Русском музее. Для художника это не только перечень достижений. Он вез работы в другую страну или в Петербург как на экзамен: выдержат ли они иную культурную среду, подействуют ли без скидки на провинциальность и без пояснений автора.
— Мне нужно было узнать, есть ли в моих работах эта жизнь. Здесь похвалят: хорошо, похоже, но мне этого мало. Поэтому понадобились другой зритель, другой менталитет, другая культура. Это риск: здесь ты корифей, а там могут сказать: «Ну, парень, ты чего?» Но мне было важно не для прессы, не для того чтобы показать, какой я. Важно понять, тронуло ли это человека без слов.
В Будапеште он не понимал разговоров посетителей и ждал первого прямого отзыва почти беззащитным. Один из зрителей, крупный, безукоризненно одетый мужчина, подошел к нему и молча склонил голову. Этого жеста оказалось достаточно. А в Русском музее во время беседы с журналистом в зале услышали плач. Молодая женщина стояла перед картиной о детстве и повторяла художнику: «Это я». Такие эпизоды Павлов хранит бережнее рецензий. В них есть тот самый ответ: картина живет отдельно от автора и находит в другом человеке его собственную память.
При всей выставочной географии главным местом Александра Павлова остается Тюмень. Он приехал сюда в 1977 году из дождливого Ленинграда по приглашению приятеля. В самолете уснул, проснулся от неожиданного света, а внизу увидел белое поле, синее небо и солнце. Заснеженные улицы, сугробы, трубы, даже воздух другой. Художник говорит, что приехал в Тюмень «по любви»: не к заказу, не к должности и даже не к человеку, а к самому городу.
Одной из работ, в которых он пытался передать характер ранней Тюмени, стал «Тюменский дворик»: двухэтажный деревянный дом на Комсомольской, вдали храм, перед домом собака. Павлов долго искал для нее выражение. Злая сторожевая не годилась. Нужна была та, которая встречает. В этом маленьком выборе и заключалось для него ощущение города, которому можно доверять.
— Это город, в котором я хочу жить. Я доверяю этому городу, я люблю этот город. В любую погоду мне здесь абсолютно комфортно, здесь дышится и думается. Уезжаешь, получаешь свою долю цивилизации, новые мысли, какую-то встряску, а потом возвращаешься в эту колыбель, в эту «духовку». Она тебя согревает и дает потенциал работать, смотреть на мир.
Современную Тюмень Александр Николаевич называет цветной и разной. Он не пытается свести большой, быстро выросший город к одной краске или одному архитектурному слою. Для него важнее внутренний ритм и возможность самостоятельно мыслить. «Тюмень — мой рабочий кабинет», — говорит он, вспоминая пушкинское: «Петербург прихожая, Москва девичья, деревня же наш кабинет».
Второй такой кабинет находится в Бахметке. Когда-то профессор-психотерапевт Приленский пригласил Павлова посмотреть деревенский дом.
Был осенний вечер, березовая роща, сосны и запах старого жилья, не гнили, а обжитого тепла. Художник понял, что этот мир его принял, и купил единственный продававшийся дом, хотя цена казалась безумной. Eму недостаточно приехать компанией на пленэр, быстро сделать несколько этюдов и уехать. В пейзаж, по его словам, надо вжиться, дать ему захватить себя.
И все же называть Александра Павлова только певцом тихой деревни было бы неверно. Он вспоминает, как в годы, когда от тюменских художников ждали картин о нефтяном Севере, сам поехал туда с агитпоездом. Хотел понять не тему заказа, а новую для себя среду: балки, тракторы, расчищенную тайгу, жесткий индустриальный ритм. Из этой поездки выросли пейзажи и графические листы. Лирика, замечает Павлов, не обязательно звучит тихо. Иногда она требует практически оркестровой мощности.
Сегодня спор о том, может ли правильно сделанное изображение быть живым, получил неожиданное продолжение. В разговоре возникает искусственный интеллект. Павлов отшучивается, что своего интеллекта ему пока хватает. Искусственный интеллект выбирает самый банальный вариант, наиболее часто встречающийся. Компьютер не погубит литературу, а если заставить его рисовать, тот тоже нарисует, причем в любой манере. Но новизны, открытия мира в этой работе не будет. И, думаю, не будет того чувства, о котором мы говорили.
По сути, Павлов спорит не с инструментом, а с подменой открытия безопасным вариантом. Искусство для него начинается там, где безупречного исполнения уже недостаточно. Репродукция может точно передать цвет и композицию, но перед подлинным портретом папы Иннокентия X кисти Веласкеса в Риме он почувствовал то, чего не находил ни в одной иллюстрации: не просто сходство, а присутствие. Так же он говорит о рембрандтовском «Возвращении блудного сына». Не световой фокус и не ловкость руки, а созданный художником мир, которому зритель почему-то доверяет.
В начале беседы Павлову трудно было ответить, что именно в нем изменилось. К концу ответ как будто складывается сам. Менялись города, задачи, масштаб работ, зрители, профессиональный опыт. Не изменилась внутренняя тяга сделать больше, когда нельзя оставить картину только потому, что все нарисовано правильно.
— Все это надо делать как ремесленник, но заканчивать работу надо по таланту. В ученической работе все сделано правильно, а она не дышит. В картине тоже: вроде все прописано хорошо, а я где-то чуть смажу пальцем, где-то усилю. Эти акценты логике не поддаются, я их чувствую. И тогда работа начинает жить.
ФОТО ИЗ ЛИЧНОГО АРХИВА
***
фото: Александр Павлов