Вкус врачебного сомнения
Сергей Гольцов — имя, которое давно вышло за рамки региона. Заслуженный врач РФ, доктор медицинских наук, создатель легендарного ранозаживляющего геля Cellgel и участник международной экспедиции Kon-Tiki II. Мы поговорили с Сергеем Викторовичем о масштабе личности, умении рисковать и о том, почему главная координата на его карте — Тюмень.
— Я был спортсменом школы олимпийского резерва и шел поступать на физкультурный факультет. Но возле медицинского института встретил знакомую девушку, которая шла сдавать химию, а я учился в химико-биологическом классе, и она предложила: «Гольцов, пошли со мной. Ты же химик, поможешь мне билет написать — и дальше пойдешь на свой спорт».
Отказать красивой девушке я, разумеется, не смог. Копии моих документов быстренько сделали, мы сели рядом, я написал сначала ее билет, а потом свой. После чего побежал сдавать легкую атлетику в университет. Через несколько дней по дороге на экзамен по плаванию снова встречаю ее возле мединститута. Она спросила: «Ну что, идем дальше? Ты же химию сдал. Остались биология и литература».
Так мы оба и поступили: она -немного с моей помощью, а я — в значительной степени с ее. Кстати, она потом сделала прекрасную карьеру в медицине.
Окончательно все решила мама. Я спросил, кем она хочет видеть сына — врачом или тренером. Был уверен, что она скажет «врачом». Но мама подумала и ответила: «Конечно, тренером. Ты же всю жизнь в спорте». Подростковый максимализм сработал мгновенно: «А вот назло тебе буду врачом!» Так что в медицину я пришел из чувства противоречия. Позже я понял и мудрость мамы, и масштаб ее маленькой провокации.
В 1996 году, еще до прихода на кафедру, я случайно познакомился с Сергеем Львовичем Матусевичем — тогда доцентом, сегодня заведующим кафедрой. Это один из тех людей, встреча с которыми определяет и профессиональную траекторию, и представление о том, каким вообще должен быть врач. Поэтому я не выбирал дерматовенерологию. Сначала я выбрал человека и образ врача, которому захотелось соответствовать. А уже потом оказалось, что специальность, считавшаяся консервативной, ведет невероятно глубоко — в иммунологию, клеточную биологию, генетику и устройство живых систем. Так две случайности стали профессией, а профессия — судьбой.
Мои первые шаги в дерматовенерологии пришлись на эпидемию сифилиса девяностых — и я нырнул в нее сразу и с головой. Работал помощником врача, лаборантом кафедры, продолжал учиться в институте и вместе с наставником принимал до сорока пациентов в день в областном кожно-венерологическом диспансере — это была великолепная школа.
Очень быстро понял, что пациент почему-то не обязан болеть так, как написано в учебнике. Болезни смешивались, маскировались, люди недоговаривали, симптомы обманывали, и каждый день нужно было думать, принимать решения. Тогда я впервые почувствовал вкус врачебного сомнения. И довольно рано понял: вот это все — мое.
Моя дерматология складывалась слоями. Сначала теория на кафедре кожных болезней, потом настоящая клиническая жизнь в областном кожно-венерологическом диспансере под руководством крутейшего организатора здравоохранения, главного врача Александра Павловича Стрельникова. Затем преподавание, где я быстро понял, что хороший преподаватель -это не тот, кто много знает, но и кто умеет «работать руками». И наоборот.
Следующим этапом стала собственная клиника, которой скоро исполнится 25 лет. Именно она дала мне огромный массив наблюдений, возможность годами следить за пациентами и, что немаловажно, ресурсы для собственных исследований. Наука вообще довольно дорогое хобби, особенно если относиться к ней серьезно…
— Ваш знаменитый фотоатлас «Дерматовенерология. Наблюдения в фотографиях» стал настольной книгой для сотен практикующих врачей. Как родилась идея фиксировать каждый редкий случай?
— Я бы предложил мысленно поаплодировать моим пациентам, которые согласились фотографироваться и разрешили опубликовать свои снимки в книге. Атлас вышел трехтысячным тиражом, так что эти люди действительно послужили медицинской науке в буквальном смысле — показав себя другим.
А началось все ровно сорок лет назад, когда подростком я записался в фотокружок. Многие помнят возможности фотографии тех времен. Пленка, 36 кадров, темная комната, красный фонарь, запах проявителя… Фотография сначала учила терпению, а уже потом — видеть. Правда, первое занятие едва не стало последним. На перекличке преподаватель несколько раз вызывал какого-то Огурцова. Я сидел и думал: «Надо же, фамилия какая». Наконец он подошел ко мне: «Огурцов, ты почему молчишь?» Оказалось, Огурцовым был я. К счастью, фотографию я из-за этого не бросил.
Позже камера стала частью моей врачебной работы. За годы практики передо мной прошли десятки тысяч кожных заболеваний, около 8000 случаев я сфотографировал, а в атлас вошло всего 500. Представляете, сколько еще осталось? Так что можно продолжать издавать серию. Кстати, многие редкие дерматозы удалось встретить и снять далеко от Тюмени, во время экспедиций по миру. Мне вообще кажется, что у фотоаппарата и микроскопа много общего. И там, и там есть рамка, которая заставляет внимательно смотреть на маленький фрагмент огромного мира. А наука начинается со способности посмотреть на привычное так, словно видишь это впервые.
— В какой момент вы поняли, что симптом — это лишь верхушка айсберга, и сформировали теорию фенотипической дерматологии?
— Сначала я учился распознавать болезни, потом их лечить, затем много лет фотографировал и систематизировал увиденное. А в какой-то момент… я снова встретил наставника. Им оказался профессор Андрей Георгиевич Теслинов — мой друг и человек, у которого я учился не столько получать ответы, сколько правильно ставить вопросы. И тогда понял: мы великолепно описываем то, что видим на коже, но гораздо меньше знаем о том, почему именно это возникло.
Пятно, папула, бляшка — это ведь уже финал огромного количества событий. Мне захотелось спуститься этажом ниже — к клеткам и их взаимодействиям. Так постепенно и родилась фенотипическая дерматология — как попытка перейти от описания симптома к пониманию поведения клеток, которое этот симптом создает. Я просто однажды перестал довольствоваться тем, что вижу.
— Кожные хронические заболевания считаются не излечимыми до конца, их можно лишь ввести в ремиссию.
— Хронические болезни кожи действительно научили нас профессиональному смирению. Дерматология во многом подошла к потолку своих привычных возможностей: мы прекрасно видим симптомы, умеем их классифицировать, располагаем огромным арсеналом терапии, но все еще недостаточно понимаем поведение живых клеток, которые эти симптомы создают.
Поэтому победа здесь не всегда означает «вылечил навсегда». Иногда это годы ремиссии, возвращенное качество жизни и доверие пациента. В дерматологии психологический контакт между врачом и пациентом не менее важен, чем рецепт. Eще Чехов писал: если добрый доктор заходит в палату, больным становится легче. А это уже победа!
Гольцов уверен, что настоящий доктор существует сразу в трех ипостасях: врач, ученый и преподаватель. «Лечить то, что умеешь; изучать то, чего пока не понимаешь; и рассказывать другим о том, что удалось понять». И еще ему приходится сталкиваться с довольно интимными вопросами часто запутанной настоящей человеческой жизни. И она достаточно рано дала понять еще юному врачу: медицина шире учебника. «Болезни часто довольно предсказуемы, а вот люди — практически никогда».
— История создания ранозаживляющего геля Cellgel («Цельгель») вошла в историю сибирской науки. Как складывалась ваша совместная работа с профессором Юрием Суховеем?
— Самые удивительные вещи вообще рождаются на стыке. Так получилось и у нас с Юрием Геннадьевичем. Мы познакомились в 1998 году. Яркий, современный, невероятно активный, временами эпатажный человек рассказывал о клетках так, что можно было потерять сознание, просто заслушавшись. А меня тогда уже очень интересовало, что происходит там, в глубине кожи, прежде чем она краснеет, зудит, покрывается пузырями? Почему человек в ходе эволюции практически утратил способность к полноценной регенерации, которой обладают некоторые другие живые организмы? Почему наша кожа часто восстанавливается через рубец?
С этими вопросами дерматолога я и пришел к профессору-иммунологу. Так возник очень продуктивный научный тандем, который просуществовал много лет и породил целый ряд разработок -Cellgel лишь одна из них. Авторами разработки стали сотрудники лаборатории Юрия Геннадьевича — Ирина Генриховна Унгер, Eлена Геннадьевна Костоломова, сам профессор Суховей и ваш покорный слуга.
Придумать гипотезу оказалось едва ли не самой простой частью. Гораздо труднее превратить ее в воспроизводимую технологию, пройти путь патентов, исследований, производства, регистрации и однажды увидеть настоящий флакон на аптечной полке. Между идеей и продуктом лежит пропасть длиной в годы. Eго ценность появляется тогда, когда описанная в патенте технология работает, воспроизводится, проходит исследования, регистрацию, производство и в конце концов оказывается в руках врача и пациента.
— Кто в вас побеждает в ежедневной борьбе: ученый-теоретик или практик, которому нужно помочь конкретному человеку здесь и сейчас?
— А они у меня не борются. Более того, я сам с некоторым подозрением отношусь к врачу, который совсем не ученый, и к ученому-медику, который давно не видел пациента. Практика постоянно подбрасывает мне вопросы, на которые не отвечает учебник. Ученый внутри начинает зудеть: «А почему так?» — и тащит меня в лабораторию. Там рождается гипотеза, потом эксперимент, иногда теория. А затем практик довольно бесцеремонно спрашивает: и что из этого получит конкретный пациент? В этом круговороте я и существую много лет. Но если уж выбирать, кто главный, то, наверное, все-таки врач. Потому что именно пациент задает первый вопрос. Ученый во мне просто не позволяет удовлетвориться первым попавшимся ответом. Eсли спорят наука и практика, то надо выкинуть. науку. И это самые полезные поражения в жизни исследователя. У меня многие научные идеи рождались не в лаборатории, а в диалоге с пациентом и из врачебного раздражения: почему все происходит не так, как должно? Теория обязана выдерживать реальность. Реальность выдерживать теорию не обязана.
— Вы ежедневно соприкасаетесь с уязвимостью, болью и надеждой. Помогает ли медицинский взгляд оставаться хладнокровным в критических ситуациях?
— Взгляд — не уверен. А вот юмор, еще и медицинский, пожалуй, да. Вот сами посудите. Лет тридцать назад я заведовал стационаром кожно-венерологического диспансера. Тогда сифилис лечили не только антибиотиками, применяли и пиротерапию, то есть искусственно повышали температуру тела.
Метод, кстати, имеет славную историю. Когда-то больных сифилисом вообще заражали малярией, чтобы вызвать лихорадку, а потом лечили уже малярию. За разработку маляриотерапии Юлиус Вагнер-Яурегг в 1927 году получил Нобелевскую премию. У нас, конечно, все было гуманнее — использовали пирогенал. Почти малярийный комар, только в ампуле.
И вот однажды произошло то, что особенно любит медицина: изменились единицы измерения дозы, а привычка осталась прежней. В результате пациент получил дозу, многократно превышавшую необходимую. В результате у больного температура за сорок, судороги, реанимационная бригада, медсестры в режиме многоголосья. Соседи по палате, которым обещали «комплексное лечение», внимательно наблюдали происходящее и, судя по лицам, были готовы немедленно пересмотреть свое информированное согласие.
Но нам повезло. Пациент оказался крепким. И, что немаловажно, очень большим — 160 килограммов. Мужчину спасли, он быстро восстановился. А некоторые соседи по палате после увиденного неожиданно сообщили, что у них уже вообще ничего не болит.
Этот случай помог мне понять и навсегда запомнить, что, во-первых, обо всех изменениях (в назначениях, формах выпуска лекарств) медсестер нужно уведомлять первыми; во-вторых, врачебное хладнокровие — это не отсутствие эмпатии, а скорее способность не дать собственному страху помешать действовать. И, наконец, в-третьих, — юмор иногда позволяет выдержать то, к чему невозможно привыкнуть.
— Ваше имя известно далеко за пределами региона: мировые конгрессы, экспедиция Kon-Tiki II, цитируемые труды. Вы могли бы вести практику в любой столице мира.
— Человек должен быть там, где он востребован. Идеей, проектом, другими людьми — тем, что без него либо не случится, либо случится иначе.
Сегодня я действительно развиваю науку, переходящую в практику, именно в Тюмени. Но не потому, что родился в роддоме № 3 и с тех пор боюсь далеко от него отходить. Просто здесь за десятилетия сложилось то, что необходимо для реализации моих идей: клиническая база, команда, лабораторные и технологические возможности, люди, которым я доверяю, и определенная свобода действий. Eсли однажды для следующего шага понадобится другая точка на карте — значит, появится другая точка. Корни ведь нужны не для того, чтобы стоять на месте. А для того, чтобы расти.
— Так Тюмень для вас тихая гавань, полигон для смелых идей или место силы, к которому вы мысленно возвращались посреди бушующего океана?
— В экспедиции Kon-Tiki II Тюмень действительно стала для меня точкой возврата — почти символом выживания. Когда ты посреди Тихого океана и вокруг тысячи километров воды, понятие «дом» вдруг становится очень конкретным и желанным. Тогда я пообещал себе: если вернусь, напишу книгу и назову ее «Путь домой». Вернулся. Написал. Причем книга получилась не столько об океане, сколько о ценностях, к которым человек возвращается в критические моменты и которые, возможно, помогают ему вернуться физически.
Поэтому Тюмень для меня, конечно, больше, чем научная база или точка на карте моего рождения. Наверное, это координата, относительно которой я понимаю, насколько далеко ушел и куда следует вернуться.
Говорят, не надо возвращаться в дом своего детства — будешь безнадежно разочарован. Возможно. Потому что возвращаешься ты туда взрослым, а ждешь, что дверь откроет твое детство. Это утрата, которую невозможно восполнить, поэтому и больно. Но мне гораздо страшнее другое: когда человек сам начинает вырезать из себя прошлое. Радостные моменты детства, глупости юности, людей, которых уже нет, места, которых уже нет. Как хирург отсекает то, что считает ненужным, но хирург ведь знает: важно не отсечь лишнего. Поэтому мой «дом» — это не конкретное здание, запах или вид из окна. Это все, что позволяет мне оставаться тем же человеком, несмотря на пройденное расстояние.
Меня постоянно куда-то заносит: то в клеточную биологию, то в бизнес, то в океан на бальсовом плоту, то обратно в большой спорт после тридцатилетнего перерыва. Никакого внутреннего реактора я в себе не обнаруживаю. Просто мне ужасно интересно, что получится. Меня вообще восхищают люди, которым тесно внутри очевидного. Вселенная огромна. Обидно прожить, разглядывая собственные тапочки.
— Eсли бы вам нужно было показать город иностранному коллеге всего за один час, куда бы вы его привели?
— Я бы отвел его в самое главное место — в центр мира. Не знаете, где он? Сейчас докажу. Самый большой континент — Eвразия. Самая большая страна на нем — Россия. Самая большая область — Тюменская. Eе столица -Тюмень. Главная и одна из самых протяженных улиц города — улица Республики. А дом № 1 по улице Республики — областной кожно-венерологический диспансер. Я прожил там, учился, работал аж четырнадцать лет. Когда старинное здание диспансера ремонтировали, ходил с молоточком и простукивал стены. Коллеги смеялись, а я был уверен, что в одном из первых капитальных зданий Тюмени просто обязан быть клад. И я его нашел. Точнее. нашел место, где клад когда-то лежал. Сам клад кто-то успел обнаружить раньше меня. Так что иностранного гостя я повел бы на улицу Республики, 1. Во-первых, это центр мира. Во-вторых, у меня там осталось незавершенное дело. Может, я все-таки найду клад?
ФОТО ИЗ ЛИЧНОГО АРХИВА
***
фото: Сергей Гольцов.;;