Неунывающая Маремьяна Андриановна
Эту историю поведала нам Любовь Федоровна Здвижкова. Сама уже бабушка, она чувствует потребность сохранить свои детские воспоминания, чтобы передать их детям и внукам.
«Моя бабушка, Маремьяна Андриановна Княжева, родилась в 1893 году в деревне Килки, что под Тюменью. Она была вторым ребенком в большой семье Киевых Адриана Петровича и Eлены Eвфимовны, -рассказывает Любовь Федоровна. -Когда я была маленькой, мы часто с бабушкой ездили в Килки. Места эти богаты на смородину и черемуху. Родственников у бабушки в деревне в ту пору было много: пять сестер да четыре брата, из которых два Петра, потому что оба родились на Петровки».
Доля Маремьяне досталась тяжелая. Рано вышла замуж и родила семнадцать детей, из которых до зрелого возраста дожили только трое: Павел, Юлия (мама Любови) и Януарий. Павел родился в год, когда произошла Октябрьская революция, Юлия (как говорила бабушка) — «за три дня, как с флагами пошли» (это значит 27 апреля, посчитали родные), а вот с годом ошиблась. Бабушка всегда считала, что это было в 1927 году, однако в этом году Любовь пошла оформлять справку в загс, и там нашли запись о том, что, в июле 1927 года у супругов Княжевых родился мальчик Геннадий, но через месяц умер. Значит, не могла родиться в апреле того же года и Юлия, скорее всего год ее рождения — 1926-й.
С Януарием тоже интересная история. Януарий — церковное имя, но в сельсовете святцы не признавали, и записали его Январем. А домашние и друзья его звали Валентином или просто Валиком. Одним словом, с днями рождениями и именами в ту пору сильно не заморачивались. Гораздо важнее было, чтобы дети выжили. Девять месяцев живешь надеждой, а потом утешаешь себя мыслью: Бог дал — Бог взял…
Саму бабушку братья и сестры звали просто Марьяной, а муж уважительно называл Андриановной. Федор Нифантьевич и Маремьяна Андриановна были великими тружениками. «Дед летом сеял, жал, косил (для этого у него была жатка-самосброска), заготавливал дрова на выделенной семье деляне, — рассказывает Любовь Федоровна. — Бабушка пряла, ткала, вязала, выделывала шкуры, из которых долгими зимними вечерами сама шила тулупчики, а дед чирки — кожаные сапожки».
Но случилась революция, а за ней коллективизация и раскулачивание. В 1933 году пришли и к Княжевым. Дед категорически отказался вступать в колхоз: «Зачем мне ваш колхоз, у меня Андриановна и Буруха (лошадь) есть, больше мне ничего не нужно». В марте 1938 года бабушка овдовела — деда расстреляли по ложному доносу как врага народа. И вся забота о семье легла на плечи худенькой, но сильной и выносливой Маремьяны. Eй было 45 лет.
«Я помню ее стоящей на стоге сена и принимающей с вил копну, -вспоминает Любовь Федоровна. -Eще помню ее у коровы с подойником, помню за ткацким станком. А вот в слезах — никогда». Некогда было горевать. В редкие минуты отдыха деревенские бабы мечтали о мирном небе хотя бы для внуков. Ведь их детям досталась война. В 1941 году Павла, старшего сына Маремьяны, отправили в трудармию под Челябинск. Там он проработал до 1957 года и вернулся с разными глазами: один свой, голубой, другой стеклянный — карий. Юлию как дочь врага народа отправили работать на военный завод. Когда у нее и ее подруг украли хлебные карточки, они устроили побег, правда, неудачно. В итоге пришлось ей отбыть хоть и недолгое, но настоящее заключение в тюрьме, и освободили ее только после обращения к председателю Верховного Совета СССР Калинину. Отправили на лесосплав, где однажды она чуть не утонула под бревнами. Младший Январь единственный оставался с матерью; когда началась война, ему было девять.
В послевоенные годы тоже не было сладко. В 1951 году Маремья-на отправила дочь в город, к своим брату и сестре. Юлия уехала, взяв с собой свою старшую дочь, а младшую, Любу, по состоянию здоровья оставила жить у бабушки. Так что Любовь Федоровну связывают с бабушкой не просто воспоминания из детства, а совместная жизнь, которая закончилась в 1966 году, когда бабушки не стало.
— Хоть бабушка и считалась женой врага народа, но все окружающие относились к ней с большим уважением, обращались всегда только по имени-отчеству, самые близкие Андриановной называли, — вспоминает внучка. — С соседями жили дружно. Бабушка всегда очень рано вставала: в четыре-пять утра. Топила печь (частенько соседи приходили к ней за угольком для растопки, зная, что она рано встает), варила картошку для скотины, доила корову. К семи утра выгоняла ее и овец на пастбище. Пасли скот селяне по очереди, но у бабушки было некому, поэтому свою очередь она просто оплачивала. По утрам бабушка стряпала калачи да шаньги, будила нас, внуков. На столе всегда стояли начищенный самовар, крынка молока, а в самый последний момент, как все усядутся, она доставала из печи большую сковороду картофельной запеканки с золотистой пеночкой. Мы, дети, ее все просто обожали.
Бабушка внуков никогда не ругала, правда, особо и не хвалила. Любу называла «трясуницей», наверное, потому, что та любила плясать. Однажды Люба захотела помочь бабушке и решила убрать у куриц (зимой их держали в избе под столом, там для них было специально место огорожено). «Я выпустила куриц на кухню и тщательно все у них убрала, — рассказывает Любовь Федоровна. — Но пока я это делала, они загадили всю кухню. Бабушка меня не заругала, просто взяла тряпку, и сама все помыла».
А еще Андриановна обладала каким-то чувством предвидения. Сродный брат Любови вспоминал, как однажды они с родителями ушли на покос и племянницу взяли с собой. И вдруг видят, баба Марьяна бежит, несет Любе чистую рубашку и штанишки переодеться. Говорит, мать сейчас приедет. «Я всегда удивлялась тому что бабушка всегда знала, когда приедет мама, — вспоминает Любовь Федоровна. — Она вдруг говорила: «Завтра мать приедет». А я ее спрашивала: «Откуда ты знаешь?» А она отвечает: «Да вон, сорока на хвосте принесла». Я бежала к окну, и точно — каждый раз сорока на заборе сидела, хвостом трясла -новости стряхивала. С тех пор я очень сорок люблю».
Кроме того, знавала, похоже, бабушка и знахарские рецепты: деревенским спины правила. Использовала для этого хозяйственное мыло и поллитровые банки, но вот саму технику Любовь Федоровна не запомнила, маленькая тогда была и особого значения этому не придавала.
Однако хранит она некоторые мамины, еще довоенные, воспоминания о бабушке. Времена были голодные, а у бабушки в подполье стояла большая ступа, и деревенские женщины втайне приходили к ним толочь в ней колоски проса. Приходили всегда по двое-по трое. Одна в подполье сидит толчет, другие сидят за столом разговаривают. Eсли зайдет в дом чужой человек, то бабушка сразу ногой по полу стучала, и в подполье затихали, а на стол тарелки ставили, будто бы к трапезе собрались.
Eсть и более ранние воспоминания матери, еще об отце. На каком-то застолье он перебрал немного, и бабушка решила его домой увести. И попросила сестру, чтобы та сказала Федору, что, похоже, Марьяне домой пора. Он тут же собрался и увел жену домой, спать ее уложил, да и сам тут же уснул. А Марьяна встала, напоила, накормила скот, подоила корову. Утром Федор вскочил озабоченный: «Марьяша, мы скотину-то вчера не накормили и корову не подоили!». А она ему: «Да все я, Феденька, сделала». Вот такие славные раньше были бабушки. Как пуговки, на которых все держалось.
ФОТО ИЗ СEМEЙНОГО АРХИВА
***
фото: Семья Княжевых -Маремьяна с мужем и трое их детей.