Как равный к равному
Анатолию Сушинских было тридцать три года. Подсудимому тоже. Судья областного суда и особо опасный рецидивист встретились на процессе о магазинных кражах.
Подсудимый после колонии хотел вернуться в Тюмень, к матери, сестре и брату. Но поселиться велели в другом месте, в окрестностях города. Ни жилья, ни близких, ни работы. Дважды просил в милиции разрешить переезд: в Тюмени родня, буду работать. Не разрешили. Приехал сам и снова начал воровать.
Днем присматривался к магазинам, ночью забирался внутрь. Из магазина «Подарки» унес наборы ложек, о чем спокойно сообщил суду. Но с частью обвинения, например с кражей из магазина «Светлана», не согласился: после ревизии ему предъявили всю обнаруженную недостачу. «Давайте рассуждать», — предложил он судье и двум народным заседателям. Eсли залез один раз, как мог унести столько вещей? С набитыми чемоданами не пролез бы обратно через отверстие в двери. Заседатели посмотрели на судью: действительно не мог.
Краж, по воспоминаниям Сушинских, набралось пятьдесят или шестьдесят. Похищенного не нашли. Оперативники предполагали, что все уходило к даме сердца, о которой подсудимый умолчал.
За хищение государственного или общественного имущества в особо крупных размерах советский Уголовный кодекс предусматривал от восьми до пятнадцати лет либо смертную казнь. Последнюю из статьи исключили в 1991 году.
Заседатели первыми высказались о наказании: максимального не заслуживает. Назначили двенадцать лет (меньший срок, опасались, отменят за мягкостью). Потом Анатолию Сушинских передали, что осужденный хотел написать ему письмо, поблагодарить за то, что отнеслись как к человеку, равный к равному. «А я только потом понял: ровесники, а судьбы разные».
Эту историю Анатолий Михайлович вспомнил к вопросу о том, как он, уже в отставке, оценивает свои решения, и верит ли еще в человечество? За десятилетия практики Анатолий Сушинских выносил оправдательные и обвинительные приговоры, пересматривал дела репрессированных. В 2007-2019 годах возглавлял Тюменский областной суд. Заслуженный юрист России, почетный гражданин Тюменской области. Заслуг столь много, но, кажется, главная из них в том, что Анатолий Михайлович не стал хуже думать о людях и в человечество по-прежнему верит.
— К каждому человеку относишься по-разному. Все через себя пропускаешь. Надо осмыслить, мотивировать, почему признал виновным, почему назначил такую меру наказания. Иногда думаешь: вроде человек нормальный, если бы этого не сделал, кем бы стал?
Научит сама жизнь
А ведь председателем областного суда он становиться не собирался, хотел быть следователем: еще в юности его привлекали фильмы об этой профессии. Уроженец Пышмы, в 1977 году он окончил Свердловский юридический институт и по распределению приехал в Казанский район. Через три года перешел в следственное управление областной прокуратуры, в 1982-м стал судьей областного суда.
В суде наставниками стали старшие коллеги, фронтовики: Николай Кокорин, Вадим Васильев, Семен Болотов. «Решать судьбы людей не так просто. Когда я пришел, был, по существу, пацаном. Они так и относились, как к сынку. Мой отец тоже участник войны».
У Кокорина Сушинских учился твердо и спокойно отстаивать свое мнение.
«Мы все за, Николай Николаевич против. Говорил: обратите внимание, какие обстоятельства. Не то что громко отстаивал, а так потихонечку: я против. И своей позиции держался», — вспоминает Анатолий Михайлович голосования в президиуме по изменениям в приговор.
И как больно было прощаться со старшими коллегами-наставниками. На праздниках столы для ветеранов сначала ставили буквой П, потом буквой Г. Постепенно все ушли. Одним из последних был судья-фронтовик Федор Eвдокимович Зубарев, его сосед. Прожил до девяноста пяти лет.
В 1995 году Анатолий Михайлович стал заместителем председателя областного суда по уголовным делам, в 200б-м возглавил суд Ханты-Мансийского автономного округа, в 2007-м вернулся председателем в Тюмень.
Учила сама судейская работа, например, разбираться в человеке даже тогда, когда тот вызывает внутреннее неприятие. Задача судьи выяснить, что человек хотел и мог сделать, действовал ли умышленно или по неосторожности, а потом объяснить, почему назначил именно такое наказание. Смягчающие обстоятельства суд может учитывать, но добавлять отягчающие из-за того, что подсудимый неприятен, конечно, нельзя.
— Потому что законом они четко сформулированы. Нормы закона как-то заставляют формулировать вещи конкретно. И отношение к человеку тоже в рамках этого. По крайней мере, я так понимал закон и старался ему следовать.
На вопрос о том, много ли общего у правосудия со справедливостью, Анатолий Михайлович отвечает:
— Во всеобщую справедливость я не верю. В смысле хороших результатов, хороших людей, хороших дел. Каждому конкретному человеку должна быть отдельная справедливость, я бы так сказал. У каждого своя мера, своя доля.
Объясняя эту мысль, Анатолий Михайлович вспоминает смертные приговоры. На его памяти, за всю практику их было немного, до десятка, но каждый уже навсегда останется с ним. Особенно запомнилось дело о тяжких преступлениях против несовершеннолетних. Один из заседателей, слесарь-инструментальщик с моторного завода, настаивал на смертной казни, женщина предлагала лишение свободы. В итоге вынесли смертный приговор, и Верховный суд оставил его в силе. Или дело, по которому в областном суде судили за изнасилование и убийство детей пяти-семи лет. Молодые родители сидели в зале суда, и смотреть на них было невозможно. По его воспоминаниям, это было одно из последних дел областного суда, где смертный приговор не изменили.
Мы спрашиваем, как он относится к отказу от смертной казни. В ответ Сушинских возвращается к дискуссиям времен перестройки. Тогда судьи встречались с учеными, университетскими преподавателями, которые выступали за ее отмену. Позже двое участников такой дискуссии оказались у него народными заседателями по делу о преступлениях против несовершеннолетних.
— Когда мы остались в совещательной комнате, женщина сразу сказала: «В таком случае я считаю, что надо расстрелять». Я обращаюсь ко второму народному заседателю, спрашиваю: «Ну вот как вы, какое ваше мнение?» И он долго думал, надо отдать должное человеку, долго-долго думал. И говорит: «Ну вот, знаете, в этом конкретном случае я, наверное, соглашусь». Я думаю, что все-таки где-то в исключительнейших случаях. Хотя мы не боги. Сейчас же пожизненным заключением заменили, а тогда пятнадцать лет было максимум.
В глубине души, признается Анатолий Михайлович, полная отмена кажется ему не совсем правильной. Приходилось видеть дела о пытках, жестоких убийствах, после которых возникало чувство, что «земля грешная не должна терпеть» таких людей. Но он сам называет это отношение субъективным и снова возвращается к обязанности судьи подчиняться закону. Теперь есть пожизненное заключение и более длительные сроки, которых тогда не было.
Эту позицию он однажды объяснял в интервью, которое вышло с огромным заголовком «Председатель областного суда за смертную казнь!». Сушинских считает, что его слова тогда исказили. Он рассказывал о преступлениях против детей, спрашивал, как в таких случаях быть, но прямого заявления «я за» не делал.
Кирпичики новой реальности
О восьмидесятых и девяностых Анатолий Михайлович вспоминает как о времени перестройки, которую тогда в шутку называли перестрелкой. Для судьи это были еще и годы, когда правила менялись на глазах. Что делать, если закон, на который опираешься, переписывают, а новой судебной практики еще нет?
На одной из учебных встреч в начале девяностых судьи, прокуроры и сотрудники милиции спорили с учеными о возвращении дел на дополнительное расследование. Следователь мог допустить исправимую ошибку, но без доследования суд оказывался перед выбором: осудить человека или оправдать. Ученые предлагали оправдывать. Судьи-практики возражали: если по материалам дела видно, что человек виновен, почему ошибка следствия должна освобождать его от ответственности?
— Я поднимался и говорил, и коллеги мои поднимались, те, кто работали практиками: «Ну так же нельзя. Вы лишаете человека, другой стороны, потерпевшего, права на защиту, на компенсацию». Нам говорили: «У вас инквизиторский подход или обвинительный подход к рассмотрению этих дел». Я не буду называть людей, потому что не только они одни так думали.
В перестройку Анатолий Сушинских ожидал, что роль суда возрастет. Со временем увидел, насколько сложнее сказываются перемены и сколько прежнего опыта теряется. И все же полагаться только на привычное представление следователя о деле тоже было нельзя. В его практике были оправдательные приговоры, прекращенные дела, а после возвращения на доследование некоторые материалы больше не поступали в суд.
В районном суде и следствии уже могла сложиться своя версия того, что произошло, свое отношение к человеку. Когда материалы передавали Сушинских, он начинал изучать их. Проверял, чем подтверждено каждое обвинение, и иной раз оправдывал человека по нескольким статьям: одно ему приписывали, второе, третье, а доказательств не находилось. Он вспоминает и почти анекдотические случаи: дело об убийстве возбудили, а жертва оказалась жива.
При этом бывший следователь понимает, почему его коллегам бывает трудно принять чужую оценку. Сам тоже не любил, когда дело возвращали на доследование. Возвращали нечасто, но было обидно: ведь он видел обстоятельства именно так. Но процедура все же необходимая — даже добросовестный человек способен ошибиться в оценке фактов.
В девяностые президиум областного суда пересматривал дела политически репрессированных. Массовая реабилитация продолжалась около пяти лет. Фамилии стерлись из памяти, но Сушинских помнит, за что люди были наказаны. Раскулачили семью, которая своим трудом выращивала и убирала хлеб. Взрослых детей сослали на Север, дом забрали. Остался старик, отец семейства.
— Eму было семьдесят два года. Возраст запомнил: почти мой теперешний ровесник, мне семьдесят три. Eго никуда не определили, ничего не предоставили. Он вынужден был проситься к знакомым, чтобы накормили, дали на ночь кров.
Тридцать лет спустя помнит тяжелое чувство, оставшееся после чтения этих дел: «Оно забывается, но не исчезает». Сегодня много говорят о предложениях снова пересмотреть результаты реабилитации, Сушинских же в правильности той работы не сомневается. Дела изучали в президиуме председатель, заместитель, опытные судьи.
— Я говорил про коллег, которые и войну прошли, и те времена, наверное, еще помнили. Я считал и считаю до сих пор, что мы принимали справедливые решения. Там ведь иногда дело-то -несколько строчек.
За пересмотром обращались уже дети и внуки репрессированных. С точки зрения юриспруденции, объясняет Сушинских, вывод о виновности из этих документов сделать было нельзя. Доказательств в них не было.
«За каждой жалобой стоит человек»
Своими мыслями Анатолий Михайлович иногда делился с близкими, но старался сильно не загружать. У жены Галины Васильевны, которая всю жизнь работала учителем, хватало своих забот. Обе дочери окончили юридический факультет Тюменского госуниверситета, теперь живут в Москве. Старшей уже за пятьдесят. Возможно, на выбор профессии повлиял пример отца, но одна из дочерей, когда ее пригласили работать в суде, отказалась. Слишком хорошо знала, чего это потребует. Видела на примере отца. Дела и жалобы приходилось носить домой, а в выходные уходить на работу. Пока судья рассматривал дело по первой инстанции, ему поступали надзорные жалобы по другим, уже вступившим в силу решениям. На них тоже требовалось ответить в срок. Когда Сушинских пришел в областной суд, там было всего пятнадцать судей, включая председателя и заместителя. Теперь в отдельных районных судах по трид-цать-сорок человек. Тогда не было компьютеров, писали от руки, короткие документы печатали на машинке. В выходные приходили все, потому что свою работу передать было некому. А за каждой жалобой стоит человек.
О нагрузке говорят и молодые коллеги, когда встречаешься с ними. При невысоких зарплатах увольняются помощники и секретари, и тогда судья остается один с делопроизводством, извещениями, протоколами. За нарушение сроков его могут привлечь к ответственности. Такие вопросы рассматривают квалификационные коллегии, в которые входят судьи и представители общественности. Новые технологии и отношения между людьми делают сложнее и сами дела: появились блогеры, информационные споры.
На встречах с зарубежными коллегами, бывало, заходила речь и о хозяйственных вопросах: как рассчитываются за свет, как обеспечивают суд. Иностранцы удивлялись: их дело рассматривать дела, а остальным занимаются службы обеспечения. Анатолий Михайлович полагает, что у зарубежных коллег тоже хватало проблем, просто, делясь опытом, о них не рассказывали. Сам он бывал в Eвропейском суде по правам человека, видел рассмотрение дела красноярского предпринимателя Анатолия Быкова, которого представлял Генрих Падва (большая палата EСПЧ вынесла постановление по этому делу в 2009 году).
За время его работы в Совете судей нормативы нагрузки на судей и работников аппарата рассчитывали четыре раза. Занимались этим специалисты, в том числе из исследовательского института Министерства труда. По их расчетам численность судей и аппарата требовалось увеличить минимум в два-три раза. Но предложения возвращались, расчеты начинали заново, а официальными нормативами они так и не стали.
А ведь перегрузка тоже приводит к ошибкам. Но человек, о чьей судьбе принимают решение, не механизм, который можно исправить или заменить.
Может быть, судьям так тяжело потому, что мы, рядовые граждане, беспечно живем? Сушинских с этим не соглашается.
— Люди-то при чем? Они ведь тоже живут как могут, может быть, большинство соблюдает законы. Я имею в виду: вот сейчас бы я вышел на работу, с такой нагрузкой и без помощника. Скидок на возраст нет, есть сроки — выполняй.
Объяснять, почему суд принял то или иное решение, тоже было частью его работы. С журналистами Сушинских разговаривал еще тогда, когда пресс-служб в судах не существовало.
Возглавляя комиссию Совета судей России по связям с государственными органами, общественными организациями и СМИ, Анатолий Михайлович много общался с Алексеем Симоновым и Михаилом Федотовым, встречался с Эдуардом Сагалаевым и Николаем Сванидзе. Согласился возглавить комиссию не сразу: работа интересная, но отнимала много времени, приходилось рассматривать жалобы на коллег из других регионов. При этом Сушинских считает, что на уровне России отношения с прессой удалось наладить. На заседания Совета судей приглашали журналистов, адвокатов, представителей специализированной юридической прессы, в том числе журнала «Судья». Коллегам он говорил: пусть присутствуют, скрывать нечего. У журналиста может быть свой взгляд и неприятные вопросы, но причины судебного решения людям все равно нужно объяснять.
Мы спрашиваем, какую роль он отводит журналистике, если представить общество большим механизмом. Сушинских начинает с самого понятного: журналист дает людям информацию. Пока люди только пересказывали увиденное друг другу, круг слушателей оставался небольшим. С газетами он расширился, появилась возможность показывать жизнь разнообразнее. Но собственный взгляд есть и у пишущего, и у читающего. И судья знает, как сильно впечатление от статьи может зависеть от одной пропущенной подробности.
Так, в одной из газет он прочитал материал об упрощенном рассмотрении уголовных дел. Из текста выходило, что человека заставили признаться на следствии, затем привели в суд, спросили, признает ли он вину, и осудили. При этом автор опустил право подсудимого, адвоката и потерпевшего потребовать рассмотрения дела в общем порядке, в том числе заявить об этом в суде. Анатолия Михайловича огорчило, что об этом не написал человек, который разбирался в теме. Без такой подробности читателю кажется, будто на следствии его задавили, а в суде отказаться уже невозможно. Упрощенный порядок экономит время, и при огромной нагрузке это имеет значение.
Нынешнее время Анатолий Михайлович не называет ни плохим, ни хорошим. Оно просто другое. И в отставке он продолжает общественную работу: участвует в работе областного совета ветеранов, сотрудничает с общественной палатой. Звали и советником, но статус судьи в отставке ограничивает выбор, да и не всякая роль ему интересна.
Дважды предлагали выдвигаться в депутаты. Впервые еще в перестройку. Но депутатство несовместимо со статусом судьи в отставке. Помощником депутата Сушинских мог бы стать, однако не хочет.
Суд ему не снится. Может быть, снился раньше, но он уже не помнит. Eсли бы можно было начать сначала, свой путь Анатолий Михайлович в целом повторил бы. За каждую подробность не ручается: другие люди, другие обстоятельства могли привести к другим решениям. Но относиться к людям старался бы так же объективно. Напоследок мы спрашиваем, доволен ли он собой.
— Довольным всегда во всем не будешь. Но в общем я считаю, что прожил жизнь не совсем зря.
Анатолий Сушинских.
ФОТО ИЗ АРХИВА РEДАКЦИИ
***
фото: