Никакими цветами не прикроешь
Выставочный проект «Остап Шруб. Реквием» открылся в арт-салоне «На Никольской» в дождливый вечер 16 октября.
Гостям представили живописный цикл «Покаяние командира стрелковой роты», над которым заслуженный художник России Остап Шруб работал более двадцати лет. На холстах — его однополчане: командир роты Александр Минаев, радистка Кулешова, солдат Терентий Блажко… Лица, которые, по словам мастера, «как кадры, отпечатались в памяти один к одному» и часто снились ему. На выставке представлено тридцать работ из собрания семьи художника, а также материалы из личного архива — авторская концепция замысла цикла, эскизы, наброски и редкие фронтовые фотографии. Как сказала искусствовед Наталья Сезева, представлявшая выставку, стилистика работ такова, что они воспринимаются как памятник целому поколению.
— Ведь здесь и конкретные люди, и собирательные образы. Здесь не только его однополчане, эту серию он постоянно дополнял. Она была для художника такая исповедальная, он ее практически не представлял на суд публики. Считал, что она требует доработки и осмысления. Это печаль, трагедия. Остап Шруб очень мало и редко говорил о войне и был всегда против парадных речей, композиций. Он был и лирик, и романтик, и бунтарь, и гражданин, и апостол. Очень сложный был, многогранный и неровный человек.
Остап Шруб — уже бесспорный классик в Тюмени, и его воинов на фоне яркой цветущей сирени знают многие. Это визитная карточка праздника Победы, жизнеутверждающая и яркая. Вообще, как заметил редактор «Тюменского курьера» Рафаэль Гольдберг, художник был жизнелюбом. А то, что мы увидели в Центральной библиотеке, как будто изнанка войны. Это даже не реализм, а экспрессионизм — о чем, кстати, упоминали выступавшие на встрече. Остап Шруб любил меняться, и вот в этих работах запечатлелась как будто смесь направлений и стилей; есть даже немного кубизма. Это буквально война, развалившаяся на осколки. Кстати, вспомните, какой рисовал войну Пикассо в работе «Герника». Распад и ужас созвучны нашему Шрубу, ведь он видел это своими глазами.
Однополчане остались в сердцах и на полях. Поразили своей обыкновенностью образы юношей, которым пришлось увидеть войну. «Ванька-взводный» — совсем еще как будто мальчик. Забавные уши, расставленные в сторону, припухлое по-детски личико… Вместе с тем обритый высокий лоб, напоминающий изображения на иконах. И глаза, в которых уже столько взрослого осознания конечности. Eсть и женские портреты. «Радистка батальона Кулешова» — задорная, улыбающаяся, с длинной шеей. Многие отмечают иконописность представленных образов — действительно, это не просто портреты, это лики. Eсть этюды, где имя героя даже не подписано, только скупое «Погиб при исполнении».
Работа «Рожь сорок первого» ужасает своей метафоричностью. Только вглядевшись, замечаешь лицо погибающего человека, через которое как будто уже прорастают новые злаки. Вот этот момент распада и удалось передать художнику — скупые краски, много синего и застывший крик. Рафаэль Соломонович, который хорошо знал Шруба, спросил меня: «А вот повесила бы ты такое дома?» Как смотреть на неприкрытую рану…
…Выступали люди, знавшие художника. Говорили много. И вместе со всей сложностью того, что довелось пережить Шрубу, отметили, что Остап все же был счастливым человеком.
Дома у меня все-таки появилась работа Шруба из этой серии. По традиции в день открытия выставки гостям дарят открытки с картинами художника. Мне достался «Смертельно раненный»: лицо в бинтах и крови, единственный уцелевший глаз смотрит как будто в другой мир. Кстати, у многих солдат голубые ясные глаза. А у моего «смертельно раненного» еще и такие пушистые ресницы.
Один из посетителей выставки сказал, что у него картина чуть жизнерадостнее — с цветами. А я отметила, что на самом деле и у него не очень-то веселая. Во всех этих людях войны чувствуется если не боль, то смертельная усталость. То, что им довелось видеть, никакими цветами уже не закроешь. Все же хорошо, что у меня дома есть такая работа. Это значит, есть место не только сытому уюту, есть осознание и напоминание, за счет кого это все у меня.