«Мозг невозможно объять — он бесконечен»
Мозг лежит на ладонях и слегка прогибается под пальцами. Разумеется, он силиконовый, но от этого прикосновение не становится менее странным. Инженер лаборатории прототипирования Федерального центра нейрохирургии Антон Закшаускас показывает внутри желудочки и анатомические ориентиры. Перед нами не наглядное пособие, а точная объемная модель, созданная по данным МРТ конкретного пациента.
На соседнем столе разложены напечатанные черепа, модели аневризм, то-копроводящие реплики нервов. Отдельно стоят детские черепа неправильной формы. Каждую медицинскую запись здесь сначала разбирают на множество цифровых слоев, а затем собирают заново, уже в объеме. Ординатор может на такой модели учиться накладывать швы, практикующий хирург — заранее пройти сложный доступ. Опытному нейрохирургу иногда хватает напечатанного фрагмента черепа, чтобы еще до операции увидеть ее будущую геометрию.
Мы пришли в центр 22 июля, во Всемирный день мозга. Человечество назначило отдельный день органу, который пытается изучить и объяснить самое себя. Да, мозг можно держать в руках, увеличивать, разбирать на слои и печатать на принтере. И все же главные его тайны по-прежнему не помещаются ни в одну модель.
После лаборатории нас встречает главный врач центра Альберт Суфианов. За его плечами тысячи операций и спасенных жизней. Но что сегодня известно человеку о собственном мозге, сможет ли искусственный интеллект однажды превзойти своего создателя и почему даже выдающегося врача порой формирует одна случайная встреча?
— Когда приходишь туда, где занимаются мозгом, поневоле начинаешь думать и о собственном. Мне вспомнился Баратынский: «Невластны мы в самих себе. И, в молодые наши леты, даем поспешные обеты, смешные, может быть, всевидящей судьбе». Мозг считают гениальным. А что такое мозг для вас?
— Лучшее, что создала природа. Ничто не может даже близко к нему подойти. У мозга нет дна: его невозможно достичь, он бесконечен.
— Наталья Бехтерева называла цифру: мозг нормального человека может вместить 4,5×10 16 единиц информации. Я даже не знаю, как называется такое число. Но откуда у человека такой мозг?
— Он формируется, обучается. Наверное, затем, чтобы мы были лидерами в природе, управляли процессами. А откуда он взялся -загадка и для меня. Конструкция уникальная, мы даже не можем ее объять.
— Я уже начинаю думать о космическом разуме, который все это посеял.
— Может, и так. Не могу сказать. Каждый раз, когда я открываю мозг и прикасаюсь к нему, удивляюсь. Все время задаю своим ребятам вопрос: как это функционирует, как это устроено? В институте нам дают лишь очень приблизительные, механистические азы. Мы думаем, что что-то знаем, но по факту это, конечно, не так.
— А собственному мозгу вы удивляетесь? Разговариваете с ним, ругаете?
— Я своим мозгом не всегда доволен. Ругаю — мне чего-то не хватает. А когда бываю доволен и можно сказать: молодец, я отношу это не к себе. Не я молодец, а Всевышний, который через меня что-то сделал.
— Умозга, кроме физической конструкции, которую нам показали в лаборатории, есть для вас какой-то образ? Как вы представляете свой мозг?
— Для меня мозг — это компьютер. Большой процессор.
— Но компьютер сам ничего придумать не может. Вы уже пробуете искусственный интеллект в работе, довольны?
— Пробую, и на нынешнем уровне я доволен: он очень сильно помогает. Но до чего искусственный интеллект разовьется дальше, не начнет ли вредить человеку — это неизвестно.
— Боюсь показаться ретроградом, но я настроен скептически: искусственный интеллект вытаскивает то, что уже кому-то известно, а человеческий мозг может придумать то, чего еще нет.
— Да, зато искусственный интеллект очень хорошо систематизирует, находит закономерности лучше человека и работает быстрее. Здесь нужен симбиоз искусственного и естественного интеллектов. Думаю, именно в этом заключается прогресс. Развитие человечества пойдет еще быстрее, семимильными шагами.
— На городском совещании по искусственному интеллекту я понял, что он полезен в практических вещах — например, чтобы организовать движение транспорта. Но потом встал и сказал: «Мне хватает своего». Я сильно неправ?
— Практические задачи он решает очень хорошо, замечательно выявляет закономерности. Eсли мы станем отрицать его и не будем использовать, то в чем-то точно проиграем. Искусственный интеллект нужно применять, но под контролем естественного. Это уже свершившийся факт: он появился, и ничего с этим не сделать.
— Когда-то мы все откусывали зубами, потом появились ножи, мясорубки, но зубы ведь не исчезли.
— Конечно. Свой мозг искусственным интеллектом заменять нельзя.
— Как вы стали тем, кем стали? Была какая-то поворотная точка, случай?
— У меня были очень хорошие учителя, которые повернули меня на эту стезю. Первый учитель, конечно, мама. Она всегда внушала: «Врач — самая благородная профессия, ты должен стать врачом».
Потом школьная учительница, мой классный руководитель, Валентина Николаевна Суменкова. Мы с ней до сих пор переписываемся, поздравляем друг друга. Она и сейчас поддерживает меня морально. Мамы, к сожалению, уже нет, а Валентина Николаевна по-прежнему со мной, и я этому очень рад.
Серьезные учителя были в институте. В Иркутске существовала школа Хаима-Бера Гершоновича Ходоса — известного невролога, автора признанного учебника. Самого Ходоса как преподавателя я уже не застал — он был в преклонном возрасте. Но с нами занимались его любимые ученики, и они дали нам понятие о том, что такое неврология.
Наталья Тимофеева
Михаил Дмитриевич Благодатский — очень серьезный учитель. Была профессор Александра Васильевна Серкина, фронтовой хирург. Она воспитала не одно поколение врачей — фактически всю хирургическую школу Иркутской области. Эти люди очень сильно повлияли на то, что я стал врачом, потом хирургом, а из хирургии выбрал нейрохирургию.
— То есть ваша линия жизни, если изобразить ее графически, — прямая?
— В принципе, да. Я четко понимал, что мне нужно и что мне интересно.
— Вам можно позавидовать. Моя мама говорила: «Eсли из тебя ничего не вышло, не отчаивайся — ты еще можешь сделаться журналистом». Это, кстати, из Эренбурга. Но вернемся к вашему пути.
— В СССР ведь существовала система распределения, и попасть сразу в узкую специальность было очень трудно. В хирургию — пожалуйста: можно было поехать в деревню, сесть в фельдшерском пункте и перевязывать панариции. А сразу попасть в элитное направление, в школу, которую построил Ходос, мальчику с татарскими корнями было практически невозможно.
— И как вы это сделали — повезло или пришлось пробивать дорогу?
— Пробивать пришлось с первых шагов. Я знал: чтобы остаться в институте и сразу попасть в ординатуру, а не уехать в деревню, надо стать ленинским стипендиатом. Только он имел право выбора, и никто не мог помешать его первоначальному пути. Я понял это с первого курса и все студенческие годы посвятил тому, чтобы очень хорошо учиться.
Все шесть лет в медицинском институте я учился только на отлично. Это сложно: нужно запоминать огромные объемы информации, целые тома. Мне, к счастью, давалось легко. Я благодарен родителям за то, что они дали мне процессор, который быстро усваивал информацию. Мне достаточно было пролистать атлас, одновременно записывая лекцию, и я уже знал эту книгу.
Когда решался вопрос о Ленинской стипендии — единственной на курс, — должен был голосовать весь ученый совет. Комсомольский лидер сказал: «Суфианов умный парень, хороший хирург, но недостаточно занимается комсомольской работой». Стипендию у меня практически отобрали. Тогда встала Александра Васильевна Серкина, мой ментор, и объяснила всем, почему стипендию надо дать Суфианову. Она встала за меня горой, и ученый совет ее послушал.
Я стал ленинским стипендиатом, получил право выбора и на распределении сказал, что хочу в ординатуру по нейрохирургии. Так я получил специальность.
— Почему именно нейрохирургия, а не, например, кардиология?
— У меня всегда было два пути: пойти во врачи или в физики и математики. В школе я всю жизнь занимался математикой, электроникой, учился в физматшколе. Друзья были уверены, что я стану электронщиком или программистом, и потом очень удивлялись, узнав, что я нейрохирург. Во мне соединились два начала — математическое и хирургическое.
Максим Майер
Когда я попал в неврологическую клинику Ходоса, то понял, что неврология похожа на математику. Зная ее азы и имея в руках один молоточек, можно поставить диагноз с точностью до миллиметра — фактически во всем теле. Это уникальная, очень точная отрасль медицины.
Мне посчастливилось жить в то время, когда не было ни компьютеров, ни искусственного интеллекта: были только учителя и молоточек. Они учили меня ставить диагноз. Меня это настолько захватило, что я понял: хочу заниматься неврологией и одновременно быть хирургом. Пришлось соединить две специальности -так получилась нейрохирургия.
— Из этих двух ипостасей -хирурга и невролога — какая вам ближе? Что для вас на первом месте?
— Все меняется с возрастом. Когда я был моложе, бодрее, энергичнее, мне, наверное, больше нравилась хирургия: сам доступ, само действие. Сейчас, когда я стал старше, увидел результаты и то, как все развивается, меня сильнее тянет к изучению науки о мозге: что такое мозг, каковы его функции. Это дает больше результатов в развитии новых методов лечения. Просто взять скальпель и разрезать мозг — очень простая манипуляция, много для нее не надо.
— Значит, самая сильная точка оказалась именно на пересечении двух начал?
— Да. Прорывные работы, которые сейчас известны во всем мире и благодаря которым мировые нейрохирурги знают Тюмень и Россию, родились на стыке математики, физики, науки о мозге и его функциях. Все наши малотравматичные технологии выросли именно на этом стыке.
— Может ли неврология заранее увидеть и предотвратить то, что потом потребует вмешательства нейрохирурга?
— Сейчас все это очень интенсивно развивается. Может быть, не на сто процентов, но очень многое уже возможно. Появляется много генных препаратов, которые можно встраивать в клетку. Думаю, человеческий разум со временем сведет хирургию практически к нулю. Я, возможно, этого уже не увижу, а мои ученики увидят.
— Я знаю человека, у которого врачи нашли два «поломанных» гена. Их уже можно заменить, исправить?
— Сейчас уже можно. Не все, конечно. И именно здесь искусственный интеллект даст нам очень многое: естественный интеллект не сможет перебрать все комбинации, а для искусственного это сравнительно простая работа.
— То есть медицина сможет заранее определять какие-то вещи?
— Сто процентов. Геномы расшифровываются, знания открываются невероятно захватывающие. И снова — без искусственного интеллекта на одно и то же знание понадобилась бы, например, тысяча лет, а с ним — десять. Скорость познания возрастает.
— Как всякий живой человек, я ношу на себе следы работы хирургов. И вот вопрос: что делает хирург — исправляет то, чего не доделал Господь Бог, или то, в чем он ошибся?
— Я каждый раз задаю себе похожий вопрос, и ответа у меня нет. Eсли Господь решил, что человек должен погибнуть, а я его спасаю, — правильно ли я делаю? Это неизвестно.
— Вернемся к мозгу как таковому — к тому, где находится все, что мы о себе не знаем. Что такое память? Она существует в материальном виде?
— Существует. В мозге есть структуры, которые отвечают за эту функцию. Скорее всего, наши знания о том, какие именно структуры и как они работают, пока зачаточные. Но они существуют, и в механистическом понимании мы на них работаем. Я знаю участки, при воздействии на которые можно отключить оперативную память, долгосрочную память, подавить определенную эмоцию. Но человечество, конечно, еще не знает всего этого в полном объеме.
— Память и мышление — одно и то же? Может ли одно существовать без другого?
— Это не одно и то же. Но друг без друга они, наверное, существовать не смогут. Это единый комплекс.
— А мозг как субстанция может устать?
— Конечно. Мозг потребляет больше всего энергии и кислорода. Орган небольшой, а забирает очень много крови и глюкозы. Он интенсивно работает, выделяет много тепла, много побочных продуктов и должен постоянно очищаться.
— То есть мозг автономен?
— Очень автономен. Мало того, он находится за барьером — это один из немногих органов, отделенных от иммунной системы. Он вообще никому не подчиняется, сам по себе. За всем телом ведет надзор иммунная система, а мозг от нее автономен.
— Eсли мозг полностью автономен, значит, его болезни не затрагивают остальной организм?
— Это не совсем так. У мозга есть свои болезни, но бывает, что при болезни мозга или, наоборот, при болезни тела граница нарушается — и все смешивается. Гематоэнцефалический барьер отделяет мозг от организма. Eсли он разрушается, происходит этот микс заболеваний. Иногда мы нарушаем этот барьер искусственно.
— Зачем?
— В следующем году мы будем покупать уникальный ультразвуковой аппарат — сканер и деструктор, который позволяет дистанционно, не прикасаясь ни к мозгу, ни к телу, воздействовать на мозг без разреза. Установка очень дорогая, стоит почти полмиллиарда рублей.
Помимо уже одобренных способов применения, например при болезни Паркинсона, одно из самых перспективных направлений — управляемое воздействие на проницаемость гематоэнцефалического барьера. Представьте: у человека опухоль мозга. Вместо операции мы вводим препарат и нарушаем барьер только в районе опухоли. Лекарство проникает в нее — и в перспективе она исчезает без хирургии. Сейчас эти подходы отрабатывают в мире. Надеюсь, мы тоже будем изучать их здесь, если получим аппарат.
— Вы довольны собой и своей жизнью?
— Я очень доволен. Я счастлив, потому что имею все, чего хотел. У меня любимая работа, я живу своей мечтой: изучаю мозг, спасаю людей. У меня хорошая семья. Я хотел бы только как можно дольше оставаться в состоянии, когда способен приносить пользу.
— А жить вечно вы хотели бы?
— Вечно — не знаю. Но как можно дольше. Сейчас мы внедряем очень много новых технологий, которые нужны людям. Они приносят пользу пациентам и огромную радость нам, врачам — мы можем помочь.
Когда я был совсем молодым врачом и работал в Иркутской областной больнице, у ребенка случился абсцесс мозга: из-за глубокого воспаления кости рядом с мозгом скопился гной. У нас не было ни нынешних операционных возможностей, ни знаний, ни технологий, ни дрели, ни микроскопа, ни нормальных катетеров. Я опорожнял этот гной снова и снова, а мы с лор-врачом пытались справиться с ухом, имея только молотки и стамески.
Ребенка мы все-таки спасли, но каким мучительным путем! Сегодня при наших знаниях и возможностях это был бы примерно час работы. И каждый год наши возможности расширяются. Вот почему это так захватывает и почему это так интересно.
***
фото: В кабинете;Альберт Суфианов в операционной