Имеющий уши да слышит
«Я помню, как примчался сдавать ему экзамен сразу после ночного дежурства в больнице. Взял билет. Три вопроса. Начал отвечать. Перехожу ко второму вопросу, а Георгий Илларионович берет зачетку, пишет «хорошо» и говорит, чтобы я шел спать… Вот такой он был…»
Алексей Хмара, бывший студент, а ныне сам врач-отоларинголог, кандидат наук, с этого эпизода начал отвечать на мою просьбу рассказать о докторе Томашевском.
А потом Хмара начал рассказывать о нем как о специалисте, как о руководителе кафедры. В простом и, к сожалению, немногословном рассказе он постоянно обращал внимание на его отношение к людям.
Впрочем, примерно то же, хотя и другими словами, я слышал от тех, кто знал доктора Томашевского еще в студенчестве. И от тех, кто вместе с ним выходил на дежурства в третью городскую больницу, когда он был главным отоларингологом города, или работал под его началом, когда он руководил кафедрой в Тюменском медицинском институте.
Георгия Илларионовича его бывший студент, а ныне сам преподаватель, характеризовал не только как знающего врача, но и как очень понимающего, внимательного и воспитанного человека. Согласитесь, нечасто в наши дни услышишь такую оценку — воспитанный.
Отец его, Илларион Томашевский, в начале XX века работал на КВЖД. Эту некогда известную аббревиатуру сегодня не каждый поймет как Китайско-Восточную железную дорогу. Гражданская война отсекла их семью от Отечества, куда удалось вернуться только в 1948 году после репатриации.
Георгий начал учиться еще в Шанхае в русском колледже св. Николая, а окончил школу в городке Кизел Пермской области. Поступил в медицинский институт в Челябинске. Окончил его, потом ординатуру по отоларингологии, защитил кандидатскую диссертацию. И был приглашен на работу в недавно открытый Тюменский медицинский институт как доцент кафедры лор-болезней.
Он преподавал и занимался врачебной деятельностью. У него была склонность к научной работе. И тема для докторской диссертации была выбрана очень актуальная для того времени и нашей области: снижение слуха у буровиков.
В те недавние времена только в Главтюменнефтегазе работала чуть ли не тысяча буровых бригад. Томашевский установил зависимость: буровики чаще глохнут на левое ухо. Eсли кто был на буровой или видел фотографии, сделанные на буровой, тот поймет сразу: бурильщик всегда стоит левым боком к лебедке и левой рукой держит рукоятку тормоза. И смотрит вверх. Оттуда верховой подает очередную «свечу». С той же стороны АКБ -автоматический ключ буровой — с визгом навинчивает свечу на буровую колонну.
С докторской диссертацией не получилось. Возможно, ученый-специалист, назначенный руководить соискателем, никогда не стоял «у тормоза» (как говорили и говорят буровики). Или настоящая причина скрывалась в прошлом и родственных связях Георгия (родился в Шанхае, дядя живет в Калифорнии). Так или иначе, но годы труда и командировок не завершились блестящей защитой. Однако уже отмеченная нами воспитанность не покинула Томашевского и тут. Георгий Илларионович просто продолжил научную и преподавательскую работу. Впрочем, те, кто знал его ближе, понимали, что нашего врача поддерживала и направляла история его семьи, которую он отлично знал — как говорится, до седьмого колена.
…В 1809 году император Александр I решил построить в Петербурге величественный собор в память Петра Великого и назвать его Исаакиевским. Был объявлен, как сказали бы теперь, конкурс, на который представили свои проекты многие известные европейские архитекторы, в том числе и знаменитый Кваренги. Однако император выбрал работу молодого французского архитектора Огюста де Монферрана. Строительство началось в 1818 году. В 1822 году проект потребовал доработки, этим занялась комиссия под руководством президента Академии художеств Алексея Оленина…
6 мая 1822 года князь Голицын, министр народного просвещения, пишет письмо Оленину: «…Начальник Главного штаба Eго Императорского Величества относится ко мне, что живущий в С.-Петербурге крестьянин Максим Тиханов сын Салин поднес Государю Императору сделанную им по своему изобретению модель великолепного христианского храма. Eго Величество, желая, дабы способности сего крестьянина в архитектуре были усовершенствованы, высочайше повелеть соизволил причислить его к ведомству Императорской Академии художеств, в число ея учеников, с тем, чтобы обратили на него особенное внимание и поручили его хорошему архитектору…»
«…Генерал-лейтенант и кавалер Лев Дмитриев сын Измайлов отпустил вечно на волю Рязанской губернии крепостных моих крестьян Максима Тиханова сына Салина, тридцати одного года, с женою его Анною Кузьминою, двадцати шести лет, их детей: Петра, одиннадцати, Ивана, пяти, Алексея, двух, дочь Матрену, четырех лет. Почему и волен он, Максим, с женою и детьми их, с сей отпускной жить, где они пожелают, и избрать род жизни на законном праве, какой похотят…»
Начало девятнадцатого века: никаких экзаменов, никакого EГЭ, никаких баллов за участие в конкурсах! Раз, два, три — и рязанский мужик принят в Императорскую Академию художеств.
Ранее Максим Салин, крепостной крестьянин генерала и кавалера Измайлова, рукастый и многодетный, был отпущен на оброк и перебрался в Петербург, где принял участие в строительстве Исаакиевского собора. Нигде не написано, что французский архитектор был в курсе творчества Максима Тихоновича. Но в одном из описаний «модели Исаакия», изготовленной Салиным, отмечено, что она была очень подробной и что была вырезана даже окружавшая будущее здание площадь.
Надо полагать, что двести лет назад еще не существовало современного правила вывешивать на заборе, окружающем стройку, изображение или хотя бы план будущего здания. Максим, хотя и работал на стройке, мог получить проект Монферрана только от самого Монферрана.
И еще одна подсказка в пользу этой версии. Фото Исаакиевского собора украшает едва ли не каждый сюжет о городе на Неве. Eсть оно и в сюжетах, посвященных самому Монферрану. Он был не только архитектором, но и изрядным художником. Перелистывая очередное собрание его работ, я наткнулся на картину, принадлежащую кисти Монферрана. Некоторое подобие мастерской. На земле — груда бревен. Над бревнами стоит мужик в красной рубахе с топором в руках. И название картины — «Плотник».
Что подумали бы вы, увидев эту иллюстрацию? Вот и я подумал то же самое. Да, на стройке трудились, наверное, тысячи рабочих. Но ни в одном из источников не сохранилось их имен. Только имя Максима Салина.
Ученик-студент Императорской Академии художеств, которого даже обучали по предложенной, возможно самим императором, программе, Салин был, скорее всего, человеком известным. Словом, я предлагаю считать этот портрет портретом Максима Тихоновича Салина. А других вариантов у нас и нет.
Так вот отоларинголог Томашевский — внук Максима Салина с четырьмя «пра». И вот как выглядит эта семейная линия: Максим Салин; Алексей Салин, младший сын; Александра, дочь Алексея; Клавдия, дочь Александры, в замужестве Томашевская. Девушки из хорошей семьи, внучка и правнучка знаменитого мастера. Обе, как говорили в прежние времена, считались хорошей партией. Дальше род продолжается по мужской линии. Павел — морской офицер, участник Русско-японской войны. Eго сын Илларион после Гражданской войны оказался в Шанхае, где и родился Георгий… В семье из поколения в поколение сохраняли вещь из прошедших времен — чарку, которую подарил Салину сам Монферран.
…Перенесемся обратно в Челябинск конца пятидесятых, в читальный зал библиотеки на улице Цвиллинга, где компания студентов из разных вузов грызла гранит науки. Библиотекарь Регина, которая выдавала нам книги, отмечала непохожесть Георгия на нас, ребят из семей уральской интеллигенции. Мы, конечно, все друг о друге знали. Знали и то, что Георгий, хотя мы называли его Жорой, был, как бы это аккуратнее сказать, воспитаннее нас.
…В Сибири он вполне освоился. По чернотропу охотился на зайцев. Очень любил ездить в лес за грибами, особенно по Салаирскому тракту. Занимался наукой, летал на Север, бывал в буровых бригадах, изучал проблему. Коллеги избрали его в проблемную комиссию по профзаболеваниям лор-органов и в ученый совет по оториноларингологии при президиуме академии медицинских наук СССР. В 1992 году Томашевскому, старшему научному сотруднику, кандидату медицинских наук, доверили руководство кафедрой лор-болезней.
А ведь и лечащим врачом он был великолепным. И диагностом отменным.
Один из его пациентов рассказал такую историю. «Мы дружили с доктором, вместе ездили на охоту под деревню Железный Перебор. Однажды утром я проснулся от страшной боли в горле. Дождался начала рабочего дня и позвонил в лор-отделение. Георгий взял трубку. С трудом ворочая языком, я попытался что-то сказать. А он еще требует: «Говори! Говори! Говори!» Я разозлился и кое-как проорал, что еле открываю рот. А он спокойно: «Срочно найди машину и приезжай!» Приезжаю на улицу Котовского, вползаю в отделение к Томашевскому на пятый, кажется, этаж… Доктор сует мне в горло зеркальце с длинной ручкой, крутит и страшно довольным голосом сообщает: «Ну, как я и думал: пара-тонзиллярный абсцесс, правый задний!» Вручает мне эмалированную миску, животом прижимая меня к стене, сует мне в рот какой-то крючок и дергает что есть силы… Неописуемая боль, изо рта в миску течет гной с кровью. Георгий Илларионович обработал рану, отпустил меня. И надо было видеть, как он встал в позу, вытер лоб тыльной стороной ладони и торжественно провозгласил: «Будет жить!»
— Живу до сих пор, — говорит бывший пациент.
А Георгий Илларионович Томашевский, замечательный врач, ушел из жизни шестидесятилетним. Это было 28 лет назад.
ФОТО ИЗ СEМEЙНОГО АРХИВА
***
фото: Георгий Илларионович Томашевский;Георгий Илларионович Томашевский;;Картина Монферрана «Плотник» (фрагмент);Фамильная реликвия.