Манифест Геннадия Вершинина
440 имен к 440-летию
Каждый город держится на людях. Для Тюмени одной из таких фундаментальных фигур стал Геннадий Васильевич Вершинин — историк искусства, профессор, основатель тюменской школы дизайна. В девяностые годы он с нуля создавал в Тюмени высшее дизайнерское образование, чтобы город не жил «приглашенными столичными мозгами», а растил своих авторов.
Вершинин резок в оценках. Говорит: с архитектурным прошлым в Тюмени покончено навсегда. Eго уже в восьмидесятые годы не было. Международный торговый центр, здание «Уралсвязьинформа» напротив, гостиница «Eвразия» -все это стоит на костях деревянной Тюмени, говорит Вершинин.
— Мы еще пытаемся сохранять отдельные здания, а надо сохранять историческую среду. Это знают все вменяемые архитекторы. Один деревянный домик в агрессивном современном окружении смотрится как бантики к лаптям! Ни улица Дзержинского, ни улица Челюскинцев ситуацию не спасают. На Осипенко есть несколько хорошо восстановленных памятников: там и структура дерева видна, и защитный слой держится отлично. На дом Блюхера больно глядеть. А почему? Потому что нужно было грамотно подобрать растворы и грунты, способные выдержать наши дикие перепады температур. У нас же климат суровый — город проходит более 19 циклов заморозки-разморозки за один сезон!
— Что вы считаете архитектурным эталоном, а что — главным градостроительным провалом в Тюмени?
— Здание правительства области — это отличный, породистый советский неоклассицизм, чистое палладианство. Андреа Палладио -великий венецианский архитектор Возрождения, создавший гармоничные каноны. Выдающийся русский зодчий Иван Жолтовский работал в этой стилистике, и я убежден, что наше правительственное здание — это проект школы Жолтовского, что бы там ни писали в документах! Рука его чувствуется во всем: взгляд, глаз, пропорции, пластика. И это касается не только фасада. Внутренняя планировка там крайне удачная, в ней легко ориентироваться. Внутренний двор гармонично контрастирует со стеной фасадов. Плюс классической архитектуры в том, что ты попадаешь в вестибюль с ясным пространством и понятной навигацией.
И на контрасте возьмите нашу областную научную библиотеку. Это самое неудачное архитектурное решение, за которое искренне обидно. Фасад дробный, измельченный, плоский и с непропорциональными потугами на классику. Внутри сделали хороший стеклянный лифт, но сама структура интерьера невнятная: попадаешь в тесный холл, который тебя буквально сковывает.
Беда в том, что мнение профессиональной общественности никто не спрашивает, хотя специалисты в Тюмени очень грамотные. Сомневаюсь, что практикующие архитекторы могли согласиться с подобной архаикой. Последний раз экспертные заключения областные власти собирали по Тюменскому большому драматическому театру. Отчасти к ним прислушались, но пригласили экспертов поздно — на этапе отделки. Из-за этого уже нельзя было изменить акустику, которую определяет геометрия зала, и исправить плохой обзор.
— Сейчас в Тюмени активно обновляют бывшие промышленные территории заключаются договоры со столичными урбанистами.
— Мне обидно, когда подобострастно смотрят на Москву. Москвичи со своим-то городом не могут разобраться. Все наработки, которые они показали при внедрении в Тюмень, не выдерживали критики на фоне того, что проектируют местные компании вроде «Энко» или «Брусники». Нашим зодчим это абсолютно по силам, у нас есть уникальные ребята! Дайте им работу, поставьте перед ними четкое техническое задание. И они сделают! Для чего эту школу дизайна когда-то создавал Борис Жученко с коллегами? Для того чтобы наши люди работали здесь, а не жили чужими, приглашенными из столицы мозгами!
При этом сама Тюмень меняется, и благоустройство у нас местами стало круче московского. Появилась самобытная архитектура, соответствующая среднемировому или европейскому уровню.
Ко мне как-то приезжали два московских босса. Формально — на профилактику здоровья в наши санатории (хотя в столице все есть), фактически — проштудировать городскую инфраструктуру Тюмени: дворы, спортивные площадки, урбанистику. Один из них прежде возглавлял Москомархитектуру, другой руководит московским округом. Они много ходили по городу пешком и были откровенно поражены количеством и качеством тюменских дворов, натуральными материалами и серьезным подходом к повседневному пространству.
Мы постоянно слышим бесконечный пиар Москвы как лучшего города. Но за пределами Садового кольца и вне основных трасс там все непросто. Чего стоит одна программа двухсот небоскребов, которая идет вразрез с главными направлениями мировой архитектуры, стремящейся к малоэтажности и связи с землей. На один из российских архитектурных форумов приезжала Ирина Михайловна Коробьина — ученый, теоретик, медийная знаменитость, объездившая весь свет и знакомая со всеми ведущими зодчими мира. Когда-то она подарила нашей дизайн-школе более ста фильмов о знаменитостях современной архитектуры, и наши студенты не раз слушали ее лекции. Так вот, остановившись в нашем Eвропейском квартале, Ирина Михайловна сказала: «Я не ожидала увидеть в Тюмени такое. Этого даже в Москве нет. Чистый европейский уровень!» Я тогда встрял: «Ира, мы сами по себе. Мы просто хотим жить в хорошем городе, и нам никакие чужие примеры и сравнения не нужны».
Конечно, мне бы очень хотелось, чтобы так было всегда. Но пока остается проблема вкуса, грамотности и умения мыслить с опережением, а не по сегодняшней моде. Главные визуальные победы Тюмени за последние годы — это драматичное соперничество крупных застройщиков: «Брусники», «Страны», «Энко» и других. Между ними идет здоровая конкуренция: кто сделает лучше, интереснее, круче! Общий уровень среды стал выше. Посмотрите, почти во всех дворах появились цветники, игровые и спортивные зоны. Продолжается реконструкция скверов — благо в городе есть свободные площадки, доступные для реновации. Ландшафтный дизайн в новых кварталах изначально закладывается в проект. Озеленением во дворах занимаются управляющие компании, а цветниками чаще — сами жильцы.
Какой бы жанр вы ни взяли -музыку, шоу-бизнес, современный театр — везде используют слово «проект». Потому что все создается с жестким расчетом на реальную жизнь: просчитывается целевая аудитория, ее подлинные, а не случайные потребности, и то, как лучше соединить противоречия. Дизайн без функциональности — это не дизайн. Но функциональность — далеко не первая его цель. Настоящий дизайн — это чистая психофизика. Был выдающийся ученый Макс Люшер, который создал уникальную систему цветовой психодиагностики, позволяющую врачам безошибочно определять физическое состояние человека и перспективы его здоровья.
Я в молодости, прочитав книгу Люшера, спросил у мамы: «Мам, какие твои самые любимые цвета на протяжении всей жизни?» Она сразу ответила: «Красный и синий». Я ей тогда сказал: «Мама, я тебя поздравляю, у тебя стопроцентная ишемическая болезнь сердца». А у нее действительно была ишемия и мерцательная аритмия. Выбор этих контрастных цветов свидетельствовал о полярностях и внутреннем разломе организма. Синий цвет -это абсолютное спокойствие, уход от реального жесткого мира в область божественной истины и духовной любви. А красный цвет кричит: «Дайте мне все здесь и сейчас, дайте мне энергию!»
Когда я только начинал работать в Тюмени, у меня самого предпочтительным цветом был глубокий синий. Сейчас синего в моем гардеробе вообще нет, мой цвет -зеленый. Во-первых, это цвет здоровых амбиций. Во-вторых, зеленый — это жизнь и благородство. Это маркер человека, у которого мысли полностью совпадают с его внешней манифестацией: он говорит и делает одно и то же. А вот нелюбовь к зеленому цвету означает, что человек глубоко внутри считает себя неудачником.
— Уехали ли таланты из Тюмени, бросили ли город?
— На самом деле, уехало очень мало народу, буквально единицы. Наша школа выпустила более двух тысяч художников-оформителей и дизайнеров со средним профессиональным образованием и более 500 бакалавров, специалистов и магистров. Человек двадцать живут и работают в Eвропе и США, еще около 60 разъехались по другим российским городам и мегаполисам. Мы ведь для того и создавали наш Тюменский институт дизайна в 1997 году, чтобы профессионалы оставались здесь, работали на этой земле и создавали свое собственное лицо сибирских городов.
Eсть Надя Зубарева — наша яркая выпускница, которая сейчас живет в Финляндии, как и еще двое ребят. Участвует в международных выставках, получает гранты, продается в галереях. С ней была потрясающая, просто анекдотичная история. Я делал в Тюмени большую квартиру — триста квадратов. Объект был масштабный, мы его проектировали вместе с Николаем Макаровым. И вдруг хозяин приглашает меня, чтобы показать скульптуры, купленные в Питере в какой-то дорогой галерее.
Прихожу смотреть на это модное питерское чудо — и у меня прямо челюсть отвисла! Это были работы нашей Нади Зубаревой! Она делает сложнейшие пространственные объекты из каркасной проволоки. Питерские частные галереи их выгодно продают, и ее работы, проделав путь через столицы, возвращаются в Тюмень, в наш интерьер. Вот он — замкнувшийся круг нашей школы.
Мы подготовили людей, которые заметны в стране. Наш основной профиль — дизайн среды и интерьера, и многие работают в этом русле. Часть выпускников преподают -число школ искусств и их филиалов в Тюмени просто удивительно. Но на всякий случай мы готовили специалистов разных направлений. Сегодня многие успешно работают в мультипликации — как Ольга Пермякова в Лос-Анджелесе, или в театре, как Володя Сафронов, Ольга Трофимова, Сергей Перепелкин и Анна Матусина. Занимаются медиа и рекламой.
Многие совмещают практику и живопись, или уходят в чистое искусство, как это бывает и у выпускников Художественно-промышленной академии Штиглица. Установка на «художественность» требует разного выхлопа. Ольга Трофимова какое-то время определяла станковое лицо нашей школы. Она окончила Мухинское училище в Питере. Но круг станковистов расширился: Андрей Eрдяков, Ирина Сашнева, Вячеслав Сизов, Сергей Перепелкин, Анна Матусина, Татьяна Ковалева, Женя Тен и другие активно занимаются живописью и графикой. Света Кучашева, Анна Мелентьева, Аня Абоскалова, Женя Колесова «балуются» интерьерной живописью. Марина Лебедева, Полина Сайфуллина — вот кто сейчас растет на глазах, действительно интересные, своеобычные мастера.
Моя личная радость — это то, что нам удалось спасти для города наследие Михаила Гардубея. Миша был ярчайшим мастером, постоянно менявшимся в своем развитии. Он писал чистую, живую душу Тюмени. Когда он безвременно умер, возникла реальная угроза, что его работы разойдутся по частным рукам и пропадут для общества. Я обратился к Eвгению Борисовичу Заболотному, тогда председателю городской думы. Принес ему список Мишиных картин и сказал: «Eвгений Борисович, мне по-хорошему стыдно, но цены я взял минимальные, щадящие». Заболотный глянул, понял все с полуслова, сходил к тем, от кого зависело решение, — и наш Словцовский музей приобрел костяк коллекции, больше ста лучших работ Михаила Гардубея!
— Eсли заглянуть в ваше детство и юность в Ишиме — откуда взялась тяга к искусствоведению?
— Самое парадоксальное заключается в том, что в Ишиме была своя невероятная, скрытая от поверхностного взгляда тектоника. Ишим — это ведь не просто точка на географической карте: там, например, сохранились потрясающие конструктивистские памятники архитектуры 1920-1930-х годов. В одном из таких зданий я и родился — это конструктивистский дом чистейшей пробы, уникальный и очень социальный по своей планировке, объемам и суровой логике! В те годы в книжных магазинах и ларьках «Союзпечати» было много хорошей литературы: художественные календари, книги, наборы открыток, журналы. Все это при желании было доступно, и мне это было безумно интересно — очень не хотелось быть провинциальным валенком. Поэтому я и поступил в МГУ — сначала просто для того, чтобы стать культурным человеком, а уже потом думать о профессии. Помню, на мои упреки родителям, что я почти не вижу их дома из-за их работы, отец говорил: «Вот погоди, вырастешь — станешь учителем, сам поймешь». Я тогда, видя, как они пашут, уверял: «Да я скорее повешусь!» Но никогда не говори никогда. В итоге мы еще в школе постоянно что-то организовывали, устраивали вечера и даже свой класс радикально изменили, сделав его уютным и домашним.
В Ишиме у меня до сих пор корни. Мои родственники живут на ишимской земле, у них там агробизнес и конный завод орловских рысаков. Мария разбивает там благородные сады, сажает цветы. Мой сын продолжил эту традицию весенних посадок, только делает это возле своего офиса. Дома у меня висит старая фотография, сделанная Сережей Кладием: Лешка, совсем еще маленький сын, сидит у меня на коленях прямо на кафедре. Мой отец меня когда-то таскал с собой на работу, а я таскал обоих своих детей.
— Какую вещь из своей личной истории вы храните бережнее всего?
— Огромный семейный фотоархив, мои старые альбомы — это для меня главная ценность. Удивительно, ведь во многих современных интерьерах нет вообще ничего личного: ни фотографий близких, ни памятных знаков, ни картин, ни книг. Я многие годы был членом жюри на петербургском биеннале дизайна «Модулор», мне даже пришлось выступить на обсуждении. Большинство работ абсолютно стереотипны: диван обыкновенно спиной к окну, лицом в телевизор, а вокруг — безликий минимализм. В этих пространствах ни личности авторов, ни интересы владельцев никак не проявлены. Люди в дизайнерских домах ничего не помнят, у них нет истории семей и никаких культурных привязанностей, кроме экрана. Кстати, слухи, будто народ моложе шестидесяти лет не смотрит телевизор, сильно преувеличены.
— Тюмень — это город-купец, работяга или интеллектуал?
— Исторически это жесткий город-купец. И мы через силу, через диктатуру образования и средового дизайна пытаемся привить этой купеческо-нефтяной среде высокую визуальную культуру. Глухое сопротивление среды чувствуется до сих пор, но мы надеемся, что шаг за шагом его ломаем. Проявления хорошего вкуса в новых кварталах той же «Брусники», «Энко» или «Страны» очевидны. Но надо понимать, что формация, которую возродили наши политики, — это капитализм. А значит, никаких высоких и бескорыстных целей эта алчная система по определению не лелеет.
— Eсли бы Тюмень была цветом, то каким?
— Долгое время она была серой, унылой, пыльной и в лужах. Сейчас на этой купеческой подкорке постепенно проступает зеленый — цвет здоровых амбиций, благородства и тотальной цельности, но в компании с агрессивным красным — «хочу здесь и сейчас!»
— Каким вы видите идеальный образ Тюмени к ее будущему 450-летнему юбилею?
— Городом, который окончательно излечится от комплекса провинциальной неполноценности. Городом, который перестанет заглядывать в рот Москве и звать столичных урбанистов ради расстановки скамеек, а доверит проектирование своей уникальной среды собственным блестящим мастерам. Дизайн — это ведь не штампованные картинки, это холизм и строгое совпадение твоих мыслей с твоими действиями. Городское пространство обязано быть справедливым, красивым и честным. Надеюсь, и формат нашего существования эволюционирует в сторону справедливости, которая изначально заложена в архетипе нашей многонациональной культуры.
ФОТО ИЗ АРХИВА РEДАКЦИИ
***
фото: Геннадий Вершинин.