Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу
440 имен к 440-летию
На месте дома номер 54 по улице Северной, в одной из половин которого жила семья Ольги Трофимовой, стоит ресторан «Счастье». Eсть в этом символизм судьбы, не меньше.
«Несмотря на свои скромные масштабы, бабушкин дом дарил невероятное, абсолютное ощущение тепла, уюта и защищенности, -рассказывает акварелист и сценограф Ольга Трофимова. — Но мое реальное детство было устроено иначе. До пятого класса почти не ходила в школу, бесконечно должна была быть больницах, а все остальное время проводила в четырех стенах квартиры -без общения, без детской свободы и обычных игр. Я стала классическим книжным ребенком. Книги не заменяли мне сверстников, но будили воображение, дали общение с произведениями мировой литературы, идеями и чувствами писателей всех стран, художниками и путешественниками. Внутри себя я выстраивала огромный, независимый мир».
Ярким воспоминанием детства сохранилось лето, проведенное на лесном кордоне на сороковом километре Ирбитского тракта, в двух шагах от лесной речки Канырки. Кордон — это не деревня в привычном понимании. Скорее хутор, где живут две-три семьи лесников, а вокруг до горизонта — бесконечный сосновый лес, поясняет Ольга. Отец ее был человек «совершенно экологических взглядов». Он родился в 1929 году, мама — в 1936-м. Все семьи прошли исторические беды, всех изменили тридцатые. Раскулачивали ведь не только богатых, но и крепких середняков -тех, кто просто нормально жил, у кого было свое молоко, хлеб… «У моего дедушки была рабочая лошадь и отдельная лошадь для выезда. По комсомольским меркам -зажиточный! А сам он был маляр из семьи красильщиков — деревня Мальцево, что рядом с Успенкой по Московскому тракту».
Отец деда тоже значился в переписях 1897 года как красильщик. В наше время его могли бы назвать мастером урало-сибирской росписи. Это были люди, которые все умели делать своими руками, и в советский период, когда закончилось время кустарных отхожих промыслов, ремонтировали школы, детские сады. Дедушка Михаил Иванович Пушников сам резал и набивал модные трафареты для интерьеров.
Бабушка Александра Николаевна Вяткина была из деревни Кулига, из зажиточной крестьянской семьи, где сочетали торговлю, земледелие и знаменитое тюменское ковроткачество. У нее с мужем было девять детей (мама Ольги — третья по счету). Они вынесли голод и бездомье, жизнь в землянках в Новосибирске, куда бежали после раскулачивания. Однажды Михаил Иванович чудом не уехал на уральские прииски — какой-то случайный попутчик в очереди сказал ему: «Куда ты едешь? Там и останешься навсегда», и дед выкрал свой уже сданный паспорт и вернулся.
— Вы получили классическое художественное образование в городе на Неве. Ленинградская графическая школа — строгая, изысканная, а Сибирь — размашистая, фактурная. Как удается вам писать Сибирь?
— Ленинградский свет и сибирский свет — это два абсолютно разных полюса оптики. Когда ты учишься в «Мухе» (Ленинградское высшее художественно-промышленное училище имени Мухиной. — В.К.), питерская графическая школа почти насильно вбивает в тебя умение видеть тончайшие, неуловимые нюансы серого. И парадокс в том, что именно это петербургское умение помогает мне собирать, структурировать и удерживать яркую, порой взрывную, экспрессивную фактуру Сибири, где зимой слепит жесткий белоснежный снег, а летом бьет контрастное, беспощадное солнце. Поженить петербургскую академическую сдержанность с размашистым сибирским характером — это не конфликт, это наложение двух языков, где один дает каркас, а второй — дыхание.
— Вы как-то упомянули, что ищете «другой язык города». Что это за язык? В чем он заключается?
— Деревянный декор Тюмени сегодня выключился из живой, повседневной ткани города, став виртуальным объектом под стеклом.
Силуэт города, линия неба изменились, перекрыты исторические доминанты Троицкого собора, Георгиевский храм утонул в окружении элитного квартала. Городские усадьбы переделали в рестораны и офисы, вернуть их в городской быт нереально — нерентабельно. Потеряна техническая потребность в сибирском доме по объективным причинам, культурный код деревянного зодчества перемещается в цифровое пространство и становится сувениром.
Невероятно меняется Тюмень, ее материалы. Классический этюд художника для нее архаичен, нужна работа над новым визуальным языком, а пока во многих случаях актуальнее фотоискусство. Многое радует. Вечерняя улица Ленина симпатична благодаря светлому граниту в своем начале, а появление особенных деревьев и кустарников — безусловно по-хорошему удивляет и дает поводы для оптимизма.
— Чувствует ли себя творец в современном купеческо-деловом городе ценным и уважаемым?
— Сейчас у художника в Тюмени немного второстепенная, оформительская, обслуживающая роль. А ведь художники в своих сообществах способны генерировать колоссальные, концептуальные выставочные проекты, менять смыслы. Eсть острая потребность в искусствоведческом слове, в том числе и для широкой публики. Мы бесконечно благодарны Наталье Ивановне Сезевой за ее невероятную активность и профессионализм, благодарны меценату, коллекционеру и просветителю Дмитрию Фролову, который привозит в Тюмень изумительных мастеров из других городов. Но нашему городу не хватает подвижников.
Отлично, что обращают пристальное внимание на молодых художников, но я странным образом беспокоюсь о творческих судьбах моего поколения. В людях есть огромный потенциал, желание жить, созидать и работать, но они оказались в зоне привычности. Город Тюмень мог бы гордиться своими художниками, необходимо место для возможностей каждого. Остро необходим полноценный, самостоятельный, просторный и светлый выставочный зал с профессиональным светом. Место, куда зритель может прийти целенаправленно, где ему не нужно будет покупать билет на спектакль в театр, чтобы перед спектаклем увидеть выставку. Сегодня у нас все существует с какими-то компромиссными оговорками. Замечательная Надежда Васькова делает великое дело в стенах ТБДТ, художники выставляются в библиотеках, сопровождают своими работами концерты, презентации книг или театральные постановки.
— Можно ли растерять талант, или это несгораемый капитал?
— Талант растерять можно. Это происходит тогда, когда человек предает самого себя. Когда он начинает относиться к своей сути плохо, нечестно, когда обижает свой внутренний мир и ради материального или конъюнктурного идет на компромиссы, которые день за днем, незаметно, по капле перепрошивают его личность.
Фото из личного архива, Дмитрия Зеленина и Татьяны Ковалевой
Я глубоко верю, что какая-то часть таланта дается нам свыше как чистый, безусловный дар — по праву рождения или по каким-то иным метафизическим законам. И человек несет колоссальную личную ответственность за этот полученный авансом дар. Те высшие силы, которые предоставили тебе эту способность, могут в какой-то момент просто огорчиться на твое равнодушие или измену и сказать: «Ну ладно, раз ты так халатно этим пользуешься, мы, пожалуй, отвлечемся и займемся другими людьми, которым это нужнее».
Можно ли вернуть ушедший талант? Я не знаю. Честно, не знаю. Наверное, все процессы в человеческой жизни можно до определенной степени корректировать. Это как со здоровьем: мы все прекрасно знаем, какими действиями можно его безвозвратно уничтожить, и мы всегда отчаянно надеемся, что какую-то часть утраченного можно вернуть терапией и правильным образом жизни. Думаю, с пространством таланта работает точно такая же хрупкая схема. Именно поэтому художнику так жизненно необходимы бережное отношение окружающих и жесточайшая внутренняя гигиена собственной души.
— Акварель называют техникой без права на ошибку — в отличие от масла, ее нельзя снять или переписать. Как это влияет на ваше внутреннее состояние в момент работы? Где для вас грань между волей автора и случайностью пятна?
— Когда работу начинаешь, лучше быть предельно сосредоточенной, сложно здесь отвлекаться, разговаривать с кем-то. В этот момент устанавливаются правила игры, или возникает условная магия в листе или не возникает. А если она придет — то здесь уже не определить, что есть ты, а что есть картина. Какие силы начинают активно жить в этот момент в бумаге — сказать сложно. Что главнее, ремесло или искусство? И без мастерства нет художника. Ремесло — это как здоровье для жизни. Тело без души — и душа без тела существовать не могут.
— Как вы переключаетесь между ролями сценографа и станковиста? Опишите ваше физическое состояние после премьеры спектакля.
Фото из личного архива, Дмитрия Зеленина и Татьяны Ковалевой
— Театр — это завод. Здесь существует жесткий график выпуска спектакля, сумма системных, регламентированных усилий. Сначала ты долго вынашиваешь и обсуждаешь идею с режиссером — у каждого из них свой мир и творческий метод. Затем идет перевод эскизов в материал, сведение сотен разнородных моментов театрального механизма в единое целое.
И самое важное, что самая прекрасная сценография должна быть разыграна актерами в историю, в которую мы, зрители, должны поверить!
А после выпуска спектакля неизбежно наступает абсолютная, звенящая пустота. Ты как функция встаешь на паузу. Большинство театральных художников в этом режиме живут одинаково: после премьерного периода приходит время, когда тебе жизненно необходимы пауза и особое, молчаливое существование, чтобы накопить силы взамен отданных, чтобы найти новый личный импульс.
Бывает и так, что я начинаю работу, не будучи вдохновленной, это тоже реальность. И только через определенные внутренние затраты, через преодоление это состояние постепенно набирается. Здесь как раз может возникнуть недовольство собой — ощущение, что ты не соответствуешь собственной планке, когда отчаянно не хватает ресурса… И ты начинаешь собирать свои силы из всего, буквально ищешь их по крупицам за счет себя, чтения, кинематографа, процесса работы и действие налаживается.
Очень помогают внезапные чудеса — когда тебе дарят цветы, друзья дарят свое внимание, посещают внезапные хорошие гости — душа становится счастливой, хочется сочинять миры.
— Театр — искусство мимолетное: декорации разбирают, свет гаснет, спектакль уходит в историю. Живопись на бумаге — остается. Какая из этих ипостасей вам внутренне ближе?
— Бытование конструкции спектакля на сцене временно, но мы должны сделать ее надежно, зная, что без сценического света — это стопа фанеры и железа. Что касается эскизов и макетов, они остаются, и я стараюсь, чтобы эти части процесса носили самостоятельный, выставочный характер. Об этом хорошо знают все театральные художники, чье дело можно увидеть и понять на профессиональных выставках. Живопись — близкий друг моей личности, она больше знает обо мне, и вымышленных персонажей там на самом деле меньше, чем в театре, их уравновешивают иные версии событий.
Фото из личного архива, Дмитрия Зеленина и Татьяны Ковалевой
— Вы мечтаете поставить Шекспира и «Алису в Стране чудес». Это две абсолютные противоположности: экзистенциальная глубина, трагизм Шекспира и абсурдная, математическая логика снов Кэрролла. Что именно вы ищете в этих текстах?
— Бессмертие Шекспира заключается в том, что он бесшовно ложится на любое время, и любое «сейчас» говорит его голосом. Хочется прикоснуться к этому гению, чтобы сама жизнь на период постановки приобрела совершенно другой вкус. Сегодня принято осовременивать классику. Но само по себе осовременивание — это не приговор. Приговор — это величина таланта режиссера. Не новость, что театр — искусство режиссерское, мимо роли главной личности спектакля не пробежишь. И творческая команда сплачивается вокруг режиссера с силой его идей.
С классикой взаимодействовать спокойнее, что ли, в ней есть надежная опора, проверенная временем. В то время как в практике создания спектакля часто сталкиваешься с модными штампами и предсказуемостью приемов. Иначе говоря, Шекспир — это гамбургский счет в искусстве.
Любимого Кэрролла я читала в три захода. Впервые читая в пять-шесть лет, рассматривала картинки, ничего не понимая, но в очаровании; в восемь-девять — понравилось; а уже позже — кайф. Иллюстрация «Алисы» дает автору безграничную свободу, но именно на Кэрролле чаще всего не выстраивается стиль художника, превращаясь в механические искажения.
Для сценографа и Шекспир, и Кэрролл — абсолютные полюса архитектурного и философского вызова. Шекспир требует удержать пятимерный каркас трагических страстей в жесткой сценической конструкции без дешевых, поверхностных модернизаций. Кэрролл же через пространственную геометрию бросает еще более дерзкий вызов: перевести неевклидову логику сна и абсурда в осязаемый, физический объем театрального макета. Именно поэтому они остаются моей заветной и главной мечтой.
***
фото: Ольга Трофимова;Ольга Трофимова и Лада Исмагилова в костюме из спектакля «Хитроумная вдова» (2005 год, молодежный театр «Ангажемент»);На этюдах в Челябинской области.