Учиться жить в мире, где опасности есть
Подростком Ирина Чайковская не хотела переезжать в Тюмень. Кто бы сказал ей тогда, что много лет спустя она станет почетным гражданином этого города. Наверное, она бы не поверила. В15 лет вообще трудно верить в будущие награды, особенно когда все важное осталось в другом городе: друзья, школа, дом
Будущий врач-токсиколог родилась в Салехарде. Тюмень для нее, впрочем, не была чужой. Здесь жила бабушка, на улице Свердлова, сюда Ирина приезжала летом. Так что город она помнила с детства, просто не сразу согласилась назвать его своим.
— Тюмень мне казалась очень зеленой, очень большой. Я очень любила деревянные тротуарчики, в детстве я даже босиком по ним бегала. Улица Комсомольская была вымощена булыжником, булыжная мостовая мне тоже безумно нравилась. Мы жили в промежутке от Осипенко до Комсомольской. Конечно, трудно было переезжать в старших классах, все менять: школу, класс. Я даже во сне видела Салехард, свой дом, дорогу к школе.
Врачом она хотела быть с детства. Сначала, правда, представляла себя медсестрой на корабле. Откуда взялся именно корабль, сейчас уже не вспомнить: может, из фильма, может, из книжки. Но медицины держалась упрямо. Отец был экономистом и, по словам Ирины Леонидовны, очень поддерживал ее. Eсли она пыталась свернуть в сторону от медицины, мягко возвращал.
Мама была педагогом, преподавала историю и работала директором школы, в которой училась Ирина. Пережить старшие классы в новой школе в статусе дочери директора оказалось тем еще испытанием.
— Что бы ни случилось в классе, учитель выходит, встречает маму и первым делом ей рассказывает: ваша тоже там была. Даже если я просто сидела за партой. Мне доставалось больше всех. Всегда нужно было соответствовать, не дай бог подвести маму.
Ирина привыкла, что в школе в Салехарде после уроков жизнь не заканчивалась. Были дополнительные занятия, спортивные секции, походы, литературный клуб «Лира», где она была секретарем. Тот клуб и преподавательница, которая вкладывала в него душу, на всю жизнь привили Ирине любовь к чтению.
— Мы устраивали кафе, посвященное какому-то писателю или произведению, этапу творчества. Готовились на совесть. Помню вечер, посвященный Eсенину. Проходило все при свечах, а в то время даже свечи, кроме обычных, хозяйственных, было купить сложно. Но у нашей учительницы муж был пилот, он привозил нам что-то с «большой земли», как мы это называли. У нас было угощение, стол, бабушка моей подружки испекла красивый торт. Мы читали стихи, рассказывали биографию писателя. Цветов купить было нельзя, у нас были желтые листья и крупные гроздья рябины. Красная свеча была. Очень красиво.
Когда пришло время выбирать вуз, кроме медицинского, другие варианты и не рассматривались. Родители настояли на тюменском: единственного ребенка далеко отпускать не хотели. А она, как и многие школьники, представляла профессию врача скорее как цель, чем как конкретную ежедневную работу. Первые курсы оказались отрезвляющими. В школе все давалось легко: прочитать перед уроком, ответить, идти дальше. В мединституте это не работало.
— Для меня был шок, что надо очень много учить и зубрить. В школе я училась легко, зубрежкой себя не утруждала. А тут задают 30 страниц по анатомии, где только новых терминов больше сотни. Это невозможно прочитать и запомнить, это надо учить. Когда я уже взрослой преподавала в нефтегазовом университете, студенты говорили: «Ой, нам так много задают», я отвечала: «Вы даже представить себе не можете, что значит много задают».
Преподавателей она вспоминает тепло: Павла Васильевича Дунаева, который вел гистологию, Маргариту Леонидовну Нетунаеву, учившую анатомии. Но признается: многие предметы поначалу казались несвоевременными. Только потом становилось понятно, зачем была нужна фармакология, патологическая физиология, все эти сложные вещи, из которых постепенно складывается врачебное мышление.
Со специальностью тоже она определилась не сразу. Сначала хотелось в психиатрию: волновала неизученность этого направления. Потом в хирургию — не без влияния книг Юрия Германа о Володе Устименко. Потом решила стать терапевтом, затем серьезно занималась эндокринологией, писала научную работу, ходила в студенческое научное общество. Но распределение оказалось ограниченным. Эндокринологии не было, кардиоцентр еще достраивался. Нужно было где-то подождать. Так она пришла в токсикологию. Заведущему отделением так и сказала: я ненадолго, месяца на три. Эти «три месяца» растянулись на десятилетия.
— Я долго была в отделении единственной женщиной. Считалось, что токсикология — мужская профессия. Сложная работа, ночные дежурства. Мы тогда летали санавиацией по всей области. В те годы было очень много тяжелых массовых отравлений: спиртом, этилен-гликолем, угарным газом. Сейчас такого количества массовых отравлений нет. Например, в 1996 году было массовое отравление витамином D3. С птицефабрики украли бочку с витамином, который капали курам, и продали под видом подсолнечного масла. Дешево, поэтому люди покупали. Пострадавших было больше тысячи. И двадцать тяжелых, у которых отказали почки. Я работала по двенадцать часов: в восемь уходила и в восемь возвращалась. Всех пациентов разместить в областной больнице было невозможно, закрыли отделение в больнице судостроительного завода и в железнодорожной больнице. Меня утром забирала машина, и я смотрела порядка ста человек в одной больнице и в другой. Мне помогали врачи, которые там работали, иначе бы я не справилась.
Мужской коллектив принял ее сразу. Заведующий здоровался со всеми: «Орлы, привет!» А когда она обижалась, что ее не приветствуют, говорил, что она уже «свой мужик». В отделении токсикологии всегда было чувство локтя.
Особенно болезненна для Ирины Леонидовны тема детских отравлений. Взрослые, которые снова и снова попадают в отделение с отравлениями алкоголем или наркотиками, делали свой выбор сами. Детей подталкивают взрослые, оставляя на видном месте на даче бутылку жидкости для розжига, уксус в дверце холодильника, таблетки в доступном ящике, марганцовку, канцелярский клей.
— У нас в год поступало около двух тысяч пациентов, госпитализировалось в стационар. Около трети дети. Мы давали интервью, устраивали профилактические кампании, и я всегда говорила: давайте не будем про алкоголь, давайте говорить про детей. Дети — заложники взрослых. Старшие должны знать, как не допустить несчастного случая. Дети травятся тем, что их родители опасным даже не считают. Таблетками, до которых дотянутся, спиртными напитками, оставленными на краю стола. Было тяжелое отравление: в коттедже дедушка сливал воду из отопительной системы, а там этилен-гликоль как незамерзайка. Слил в ведро и ушел, а ребенок напился из этого ведра.
Другой случай: трехлетний ребенок на даче глотнул из бутылки, похожей на лимонад. Достаточно одного глотка, чтобы токсичные пары жидкости для розжига попали в легкие.
— Ребенок глотает и закашливается, потому что невкусно. Мелкодисперсные пары попадают в легкие и вызывают ожог. Жидкость для розжига это керосин, эмульгированный в глицерине, специально, чтобы прилипать к поверхности дерева и гореть. Она прилипает к поверхности альвеол, бронхов, и ребенок дышит, а вдохнуть не может. Никакая искусственная вентиляция легких тут помочь не может, потому что нарушен газообмен.
Ирина делала все возможное в рамках предупредительной кампании: участвовала в создании документального фильма, призывала писать для родителей предупреждения на бутылках с уксусом и клеем. При этом Ирина Чайковская не сторонница стерильного мира, где от ребенка просто убирают все опасное и надеются, что он никогда с этим не столкнется. Она считает, что ребенка надо учить жить в мире, где опасности есть. Объяснять, как чем пользоваться, но бутылочки прятать подальше. Именно так она воспитывала и собственных детей, а теперь и внуков.
В 2020 году Ирина Леонидовна оказалась в моноинфекционном госпитале. До этого токсикологическое отделение нельзя было закрыть: люди продолжали травиться. Но летом, в пик пандемии коронавируса, понадобилась помощь. Она пришла сама, ни разу не усомнившись в принятом решении. За время пандемии она трижды переболела ковидом. Говорит, что страшно не было. Просто была работа, которую кто-то должен делать.
— Никто не знал, как лечить ковид. На первых этапах лечили методом проб и ошибок, применяли разные препараты, пытались нащупать правильные. В голове врача нет такого, что все болезни можно вылечить и все мы знаем. Наука многого еще не знает. Вирусы мутируют, изменяются, приспосабливаются. Но страха не было. Мы просто выполняли свою работу и понимали, что можем заболеть. И болели.
Работали по 12 часов в полной амуниции: 12 через 24, 12 через 36, иногда почти без нормального восстановления. За смену можно было выйти один раз, но для этого нужно было снять средства защиты, потом снова одеться. Часто она просто не выходила. Утром выпивала маленькую чашку кофе и больше ничего: ни еды, ни воды, чтобы не тратить время и не ходить в туалет.
— Некогда было думать о своем здоровье, думала о том, что я пришла и мне надо успеть все сделать за 12 часов. Тогда еще было много консилиумов, врачебных комиссий по ВКС. Это нужно было провести, потом оформить, записать, посмотреть лечение, переделать, приготовить выписные эпикризы, принять новых пациентов. Работы было очень много. Иногда врачи задерживались после смены еще на несколько часов, чтобы доделать бумажную работу. Помню, медицинская сестра вышла, сняла костюм индивидуальной защиты и легла на пол в коридоре. Мы думали, ей плохо. Она говорит: сейчас полежу, встану и пойду. Не могу. Работали очень тяжело, на износ.
В 2021 году Ирине Леонидовне присвоили звание почетного гражданина Тюмени. За выдающиеся заслуги перед городом в сфере здравоохранения. К этому времени за плечами были 38 лет в отделении токсикологии, работа в ковидном госпитале, участие в лечении пациентов с редкими и массовыми отравлениями, в том числе с гаффской болезнью. Получить столь почетное звание было одновременно моментом ее гордости и, неожиданно, неловкости.
— Мне, конечно, очень лестно, что так оценили мой труд, мой вклад в медицинскую деятельность, в развитие токсикологической службы. Но все те подвиги, которые мне приписывали, я не одна совершала. За моей спиной стоял коллектив! Коллектив, конечно, порадовался, поздравил. Но мне было перед ними неловко, потому что они в той же мере заслужили те же самые регалии, а наградили только меня.
Она работала в ковидном госпитале вплоть до его закрытия, но в отделение токсикологии так и не вернулась. Пришел приказ о том, что в Тюмени нужно создать отделение трансфузиологии. Здесь занимаются переливанием крови, ее компонентов и кровезаменителей, а также изучением методов лечения, основанных на изменении состава и свойств крови. Ирину Леонидовну пригласили возглавить отделение, фактически организовав с нуля. Она летала в Москву, в Сеченовский университет, за опытом.
— К переливанию крови нужно относиться как к трансплантации органов и тканей. Это чужеродный орган, только жидкий, по всему организму. Как при любой трансплантации могут возникнуть осложнения, в том числе смертельные или очень тяжелые. Второй вопрос: переливание крови нужно регулировать. Это помощь крайнего случая. Только когда нельзя не переливать кровь, мы это делаем. Нужно найти причину, почему у человека развилась анемия, и лечить причину. Но когда пациент поступает с гемоглобином 30, надо немедленно переливать кровь, потому что это жизнеспасающая операция. Или у хирургов случилось кровотечение в операционной — мы все бросаем и занимаемся кровью.
Сначала ей предлагали быть скорее контролирующим органом: научить врачей и проверять, правильно ли они оформляют переливание. Но быстро стало ясно, что это не работает. Врач может прийти после тяжелой операции, быстро заполнить бумаги и снова убежать к пациенту. Ошибки в документации возникали не от небрежности, а от перегрузки.
— Ошибок было очень много. И я поняла, что это надо брать в свои руки. Мы расширили штат. Сейчас уже заработали определенный авторитет: звонят, спрашивают, советуются, стоит или не стоит переливать, как лучше сделать.
Заведующей она уже не работает. Руководит отделением молодой врач Александр Массеров, который когда-то работал у нее в токсикологии еще медбратом. Теперь он ее начальник. Ирина, которая ожидала, что будет скорее играющим тренером, с гордостью смотрит на ученика: умный, талантливый, перспективный, ему нужно расти. А она теперь может больше времени уделить семье и воспитанию внуков: «Потом начнется подростковый период, свои друзья, свои интересы, и момент, когда бабушка нужна каждый день, может пройти незаметно».
Она занимается йогой, зимой катается на лыжах в Гилевской роще и на Круглом озере. Когда-то она очень любила походы, с теплом вспоминает большой поход на Алтай с сыном: конный маршрут и неделя сплава. Сейчас жизнь уже другая, но привычка быть в движении осталась.
Алина Муратова
***
фото: Ирина Чайковская.